Стрелок, устроивший бойню в гей-клубе в Орландо, был американцем - иммигрантом во втором поколении. В недавних терактах во Франции и в Бельгии участвовали дети мигрантов-мусульман. Есть ли закономерность в таких атаках на "новую родину" - "Фонтанке" рассказал востоковед Алексей Малашенко.

Омар Матин – 29-летний американец, родился в Нью-Йорке в семье этнических афганцев. В США получил образование, работал охранником, платил налоги. В ночь на 12 июня он пришёл на гей-вечеринку в ночной клуб Puls в Орландо (Флорида) с винтовкой и пистолетом, взял в заложники посетителей, убил 50 человек и 53 ранил. Его самого во время штурма уничтожил спецназ.

Через несколько часов ответственность за бойню поспешило взять на себя "Исламское государство" (в России признано террористической группировкой и запрещено). Кандидат в президенты США Дональд Трамп, известный своей антиисламской риторикой, повторил тезис о том, что мусульман нельзя пускать в Америку. Считается, что трагедия в Орландо добавит ему очков в президентской гонке.

ислам

Отношение к нациям и возможен ли национализм в исламе:
Ислам о национализме

NBC сообщает, что перед стрельбой Матин сам звонил в службу 911 и кричал о своей верности "Исламскому государству". Отец стрелка уверяет, что сын был "хорошим мальчиком", что его поступок никак не связан с его мирной религией, просто "мальчик" однажды увидел целующихся геев – и "был взбешён", но в семье не подозревали, какой "камень он носит в сердце". Однако бывший коллега назвал Матина "расистом – воинственным и "токсичным".

По информации BBC, Матин был известен ФБР с 2013 года. Его дважды допрашивали после "резких замечаний в адрес коллеги". Замечания были не просто "резкими": Матин хвастался, что связан с исламскими террористами. Однако реальных подтверждений связи ФБР, видимо, не нашло. Во всяком случае, Матин продолжал работать в крупной охранной компании, где имел дело с оружием. Впрочем, винтовка и пистолет, из которых он убивал людей, не были служебными, он их незаконно приобрёл незадолго до стрельбы.

Напомним, что в ноябре прошлого года в Париже во время терактов погибли 130 человек и 350 были ранены. В марте этого года террористы взорвали себя в аэропорту и в метро в Брюсселе, погибли 34 человека, ранены – больше сотни. Почти все предполагаемые организаторы и участники атак – молодые люди 20-30 лет, граждане Франции и Бельгии.

ислам

Отношение к собственности иноверцев в Исламе в статье:
Собственность неверных в исламе

Есть ли связь между их происхождением и взглядами – или у террористов действительно не бывает вероисповедания? "Фонтанка" спросила об этом востоковеда, доктора исторических наук, профессора политологии, руководителя программы "Религия, общество и безопасность" Московского центра Карнеги Алексея Малашенко.

– Алексей Всеволодович, вот семьи с Востока приехали на Запад и получили пособия, их дети уже имеют западное образование, казалось бы – все интегрировались. Почему возникает такая проблема, почему они радикализируются? Или здесь нет связи?

– Это совершенно понятная ситуация. Можно интегрироваться, можно адаптироваться – если исходить из национальной идентичности, этнокультурной. Но вот что касается адаптации ислама – этого пока не получается. Есть масса примеров, когда люди даже в третьем поколении переходят на радикальные позиции. И с пониманием относятся к "Исламскому государству", к созданию халифата. Несмотря на то, что это даже не дети, а уже внуки тех, кто приехал в страну. Есть и те, кто в 70 лет переходит на такие позиции.

ислам

Положение иноверцев при шариате, подробнее в статье:
Что такое джизья?

– Так почему это происходит с ними? В чём проблема?

– В том, что ислам не адаптируется. Невозможно мусульманина, с его менталитетом, с его психологией превратить в нечто абсолютно удобоваримое для европейской культуры. Когда-то считалось, что это возможно. Но выяснилось – это не так. Мусульманская религиозная идентичность практически не ломается.

– Так речь ведь не идёт о том, чтобы "ломать", им никто не мешает оставаться мусульманами…

– Мусульмане, живущие не на своей территории, не на "мусульманской" территории, привязаны к тем регионам, откуда они приехали, – это раз. Два – они привязаны к тем событиям, которые происходят в мусульманском мире, в данном случае – на Ближнем Востоке. И эти связи тоже определяют их поведение. Они разделяют идеи и ценности, которые продуцируются, в частности, на Ближнем Востоке. Это было и это будет. И думать, что вот сейчас начнётся какая-то ассимиляция… Ну, не получается. И вряд ли получится.

– Запад давно перешёл на понятие "интеграция", а не "ассимиляция", то есть они прекрасно могут оставаться вполне уважаемыми мусульманами, соблюдать традиции и так далее.

– Да, это так.

ислам

Отношение к атеистам и другим религиям в Исламе в статье:
Что говорит Коран про иноверцев

Так почему "идентичность" принимает форму терроризма?

– Запад в принципе воспринимается с точки зрения ислама как "дар аль-харб" – территория войны. По исламскому концепту мир делится на три части: "дар аль-ислам" – территория, где есть ислам, "дар аль-харб" – территория войны, есть ещё "дар ас-сульх" – территория договора. И Запад сегодня в мусульманском мире воспринимается как нечто агрессивное. Как то, что пытается подавить ислам. То, что сейчас происходит на Ближнем Востоке, мусульмане иногда интерпретируют как войну против ислама, а не против террористов. Не все, конечно, в исламском мире тоже разные подходы. Но люди, которые устраивают теракты, интерпретируют именно так. А теракты – это, как они считают, наказание за давление на ислам. Так что удивляться нечему.

– Как же нечему? Если Запад этим людям так противен – гомосексуалы и всё такое, если он им враждебен, зачем они продолжают там жить?

– Конечно, на Западе жить лучше. Но это не главное. По мусульманской идеологии ислам – это конечная религия, в итоге весь мир должен стать мусульманским. Поэтому, помимо того, что на Западе лучше жить и есть возможность заработать, мусульмане рассматривают свой приезд ещё как некую форму, если угодно, продвижения ислама. Экспансии ислама. Сначала они приезжают за деньгами, за работой. Потом они ощущают себя большими мусульманами, чем те, кто остался на Ближнем Востоке. А потом они чувствуют, что сами они на Западе – "люди второго сорта". А ислам, как я уже сказал, для них – самый последний монотеизм, самая лучшая и самая совершенная из религий. А сами они, где бы они ни жили, продолжают чувствовать себя частью исламского мира. Вот тут и возникает конфликт: люди хотят жить так же хорошо, как на Западе, при этом ощущают себя частью ислама – "обиженного".

ислам

Отношение ко лжи в Исламе подробнее в статье:
Разрешена ли ложь в исламе?

– Министр образования в Швеции, мэр столицы в Великобритании – мусульмане. То есть мы видим, что никто ислам не "обижает", ничто не мешает мусульманам на Западе получать образование и делать карьеру.

– А тенденций есть две. Одна – в том, чтобы каким-то образом наладить диалог. Кстати, тот же Садик Хан, мэр Лондона, приносил клятву на Коране. Вы можете себе представить, что мусульманин-мигрант становится мэром Москвы или губернатором Санкт-Петербурга – и клятву даёт на Коране?

– Как-то не очень.

– А вот на Западе такое возможно. И это – одна тенденция. Но сегодня куда более яркая и раздражающая – другая тенденция: вот эти самые исламисты, которые не хотят принимать западные традиции, западную культуру, а хотят наказывать тех, кто, с их точки зрения, давит на ислам.

Основы работы экстремистов Халифата с населением
в статье
Как работает пропаганда ИГИЛ

Не хотят принимать – или не могут? Может быть, радикализируются мусульмане, лишённые тех возможностей, что есть у других? От этого у них возникает что-то вроде комплекса неполноценности – и тогда…

– Правильно, правильно! Только это – одно и то же: "не хотят" и "не могут". Я ведь как раз сказал, откуда берётся этот комплекс неполноценности: ислам – самый последний и лучший в мире монотеизм, а по всем остальным параметрам, экономическим, политическим и культурным, мусульмане проигрывают. Ведь не они делают компьютеры и самолёты? Не они. И в этом проблема. Начинается поиск "исламской альтернативы": давайте жить по-исламски.

– Такое ощущение, что в последнее время проявления такого "комплекса" стало как-то больше. Это потому, что мусульман на Западе стало больше, потому, что ИГИЛ появилось, или потому, что молодая религия развивается?

– Эта тенденция возникла ещё в 1970 годы. И тогда про неё говорили, что пройдёт, как детская корь. Когда в Иране произошла исламская революция – исламская, не какая-нибудь! – все говорили: ну, это так, исключение, один-два года – и образумятся. А они существуют до сих пор. Когда появилась "Аль-Каида", говорили: ну, это террористы, их можно забить. То же самое говорили, когда появились талибы. В этом году, 29 июня, мы можем отметить вторую годовщину "Исламского государства". Когда оно появилось, тоже говорили: это так, это пройдёт, это случайно.

Проблема вербовки и возврата боевиков-террористов:
опыт Европы и перспективы России

В статье:
Как борются с возвращением экстремистов в Европу

– А на самом деле – это что?

– С одной стороны – поиск вариантов, версий построения государства и общества на исламской основе. С другой – тот самый "комплекс неполноценности", о котором мы уже говорили.

– Когда "ислам – лучшее, что можно придумать", но айфоны почему-то придумал ужасный Запад?

– Да-да. Вот не получается построить "исламское государство". Не получается достойно конкурировать с европейцами и американцами. Поэтому давайте-ка им отомстим. Войдите в их логику – и вы всё поймёте.

Вот вы сказали, что в 1970 годы считали, что эта "корь" пройдёт…

– Так это не "корь"! Исламизм, желание этих людей жить по исламским нормативам, по шариату – это вечно. Это было, есть и будет.

В чем ложь утверждений, говорящих что
Ислам религия мира
в статье:

Почему ислам религия войны

Как сделать так, чтобы это их желание не влияло на безопасность тех, кто у себя дома, в стране, построенной не мусульманами, так жить не хочет?

– Вот этого я не знаю, это не ко мне вопрос.

Как же – не к вам? Кого ещё об этом спрашивать, как не востоковеда?

– Это – вопрос к Путину, к Обаме, ко всей публике, которая кричит, что эти исламисты – бандиты.

– А кто они, если людей убивают?

– Это совсем не бандиты. Это более тяжёлая, более сложная ситуация. И с ними, так или иначе, приходится договариваться. Кстати, тот же ХАМАС – они же катаются в Москву? Катаются. И прекрасно ведут переговоры. "Брат-мусульманин" в Египте, Мохаммед Мурси, когда стал президентом, с каким президентом общался первым? С Путиным.

ислам

Еще немного об Исламе в статье:
Почему деградируют мусульмане?

Это правильно – вести переговоры с теми, кого в мире считают террористами?

– Это неизбежно. А если "бандиты" – ну, вызовите участкового. Военно-космическую операцию против бандитов не проводят.

– Кандидат в президенты США Дональд Трамп давно выдвигает идею вообще не пускать в страну мусульман. Наверное, эта бойня в Орландо принесёт ему очков?

– Это эмоции. Америка – страна иммигрантов. Другое дело, что сейчас, конечно, обострится исламский вопрос. И проблема исламской иммиграции может возникнуть. Но закрыть это полностью – это противоречит американскому духу, американскому либерализму. Хотя вот этот афганец, расстрелявший людей, думаю, помог Трампу набрать какое-то количество процентов голосов. Потому что к ноябрю это не забудется. Этого не забудут даже терпимые и толерантные американцы.

Клинтон, наверное, тоже захочет использовать это в своей кампании?

– Хиллари? Её всегда можно обвинить в том, что она не находила ответа на эти вопросы, будучи госсекретарём. И как она сделает это, если станет президентом? У неё очень непростое положение. Наверное, президентом она станет. Хотя – кто знает?

- Как эта трагедия вообще повлияет на президентскую кампанию в США?

– Думаю, теперь, как никогда прежде, будет силён крен во внешнюю политику. Конечно, внутренняя всё равно будет доминировать, американцев больше всего волнуют их собственные проблемы. Но теперь внешняя политика оказалась их проблемой. Когда вот так вот двинули по геям, да не кто-нибудь, а мусульманин, уже нет такой "китайской стены" между внешними проблемами и внутренними.

– Ну, по геям мог "двинуть" кто угодно, не обязательно мусульманин. Для избирательной кампании что важнее: что по геям – или что мусульманин?

– И то, и другое. Посмотрим, как они будут реагировать.

Ислам играет все более заметную роль в современном мире. Причем ислам — это не только религия, но и протестная идеология, глобальная альтернатива существующему миропорядку. Однако в то время, как одни исламисты рассчитывают прийти к власти конституционными методами, другие рубят головы и устраивают теракты. С кем из исламистов можно вести диалог и что бывает, когда они приходят во власть, — об этом «Лента.ру» поговорила с экспертом Московского Центра Карнеги, востоковедом, доктором наук Алексеем Малашенко.

— Давайте для начала проясним один термин, которым нам придется часто пользоваться во время беседы. Что такое «исламизм»?

— Ответ на этот вопрос имеет ключевое значение для понимания того, что происходит сейчас не только на Ближнем Востоке, но и вообще в отношениях мусульманского мира со всеми немусульманами. Исламизм — это одновременно и политическая, и идеологическая концепция, в основе которой лежит представление о том, как надо перестроить общество на основе ислама, как реализовать «исламскую альтернативу». Ближневосточные мусульманские страны провалились, строя национальные проекты на базе западных идей — египетский социализм, баасистский социализм и так далее.

На мой взгляд, где-то в 1970-х все больше жителей Ближнего Востока (как интеллектуалов, так и людей улицы) стали приходить к мысли, что именно ислам — это ответ на все их вопросы. То есть они начали воспринимать ислам как глобальную альтернативу существующему миропорядку. И вот что важно: если, например, мы возьмем коммунистическую идею, то кто ее автор? Карл Маркс, обычный человек. А кто, с точки зрения исламистов, указал им путь, которым надо следовать? Сам Аллах через своего Пророка. Разве этот путь может быть неверным?

Принципиально важно еще и то, что ислам, в отличие от других религий, если так можно выразиться, очень сильно обмирщен. В нем есть предписания, регламентирующие не только духовную, но и светскую жизнь — политическая концепция, экономика, свод законов. Ислам — это не просто религия, это образ жизни. Квинтэссенция всего этого — та самая исламская альтернатива, за реализацию которой и борются исламисты. В отличие от христианства, в исламе нет «Богу — богово, Кесарю — кесарево». Наоборот, там есть такая формулировка «ислам — это религия и государство».

— Часто используется такая формулировка «умеренные исламисты». Чем они отличаются от неумеренных?

— Это принципиальный вопрос. Постоянно приходится слышать — «С исламистами не о чем говорить, все они головорезы! Посмотрите на ИГ, на "Аль-Каиду"». Но в реальности все намного сложнее. Несколько упрощая, можно объяснить разницу между исламистами на примере их отношения к построению исламского государства. Не ИГ, а государства, созданного на основе ислама.

Одни исламисты говорят «Да, нам нужен халифат, и он обязательно будет построен, но не надо торопиться. Давайте подождем, пока общество дорастет до понимания того, что всем надо жить по шариату. Это долгий процесс, но, не прибегая к насилию, мы спасем массу жизней. Давайте бороться политическими методами». Это прагматики, умеренные исламисты. Их партии есть во многих парламентах.

Вторая категория — это те, кто говорят: «Мы не можем долго ждать». Они устраивают демонстрации, бьют окна, поджигают машины. Они апеллируют к радикально настроенным массам. Можно ли с этими людьми иметь дело? Я думаю, да. Но есть и третья категория исламистов. Это те, кто требуют построения исламского государства немедленно и любой ценой. Ради этого они готовы резать головы, устраивать взрывы. Конечно, террористов, преступников надо уничтожать. Но искоренить этот феномен, существующий в рамках исламизма, очень сложно, если вообще возможно.

— Почему? В чем проблема?

— На место ликвидированных террористов приходят новые. Это фанатики. Многие эксперты, рассуждая на эту тему, делают акцент на финансовой стороне вопроса или пытаются все свести к проискам Запада, но почему-то отказываются признать, что исламисты искренне верят в свою концепцию, так же, как, например, это делали большевики. Конечно, с этой публикой очень трудно иметь дело, но не невозможно. Например, представитель «Братьев-мусульман» Мухаммед

Мурси, бывший тогда президентом Египта, приезжал в Москву, постоянно ведутся переговоры с талибами, с ХАМАС. Грань, отделяющая тех, с кем можно вести диалог, от тех, с кем нельзя, очень размытая. К тому же есть прецеденты того, как экстремисты признавали свои ошибки. Не так давно в России вышла книга «Сын ХАМАС» о человеке, принимавшем участие в организации терактов, но потом раскаявшемся и даже сотрудничавшем с израильской разведкой (речь идет о мемуарах перешедшего в христианство Мосаба Хасана Юсефа, сына одного из основателей ХАМАС шейха Юсефа).

— Можем ли мы представить ситуацию, когда Абу Бакр аль-Багдади, самопровозглашенный халиф ИГ, покается и признает, что был чересчур радикален?

— На мой взгляд, этот человек перешел черту. Так же, как и, например, бен Ладен. С бен Ладеном договориться было невозможно, поэтому его и ликвидировали. Но даже в «Исламском государстве» есть не только экстремисты, но и те, кто хочет построить халифат, в смысле успешно функционирующее государство.

— В чем разница между ними?

— И те и те — радикалы. Но одни больше сосредоточены на терактах, а другие на позитивной повестке. На территории, подконтрольной ИГ, пытались и налоговую систему создать, и инфраструктуру, и даже монету чеканить свою. Для этих людей терроризм тоже проблема, поскольку фанатики, устраивающие взрывы, дискредитируют саму идею исламского государства. Для экстремистов же важнее не что-то строить и создавать, а отомстить Западу, наказать.

— Чем мотивирована эта агрессия? Если мусульмане верят, что учение Пророка «всесильно потому, что оно верно», значит, ислам все равно рано или поздно повсеместно восторжествует. Зачем тогда рубить головы?

— Они хотят увидеть эту победу прямо сейчас и поучаствовать в борьбе за нее. Эти люди считают, что стоят на пути джихада.

— Но ведь есть два джихада — великий и малый. Война — это малый джихад, а великий — это внутреннее совершенствование, борьба со своими пороками и слабостями.

— Покойный президент Алжира Хуари Бумедьен, выступая за построение социализма у себя на родине, утверждал, что джихад — это родить ребенка, посадить дерево и построить фабрику. Это большой джихад. Но еще к большому джихаду относится и внутренняя борьба, то о чем вы сказали. Правоверный должен усовершенствоваться на пути Аллаха. А газават, то есть война, набег — это малый джихад. Давайте попытаемся поставить себя на место джихадиста — не того, что бегает с автоматом, а того, что трудится с мастерком или лопатой в руках, у станка или у компьютера. Вот он работает, строя исламское государство, и ему кажется, что Запад ему мешает заниматься этим большим джихадом. Как тогда быть? Не обратиться ли к малому джихаду? Понимаете, тут не все так просто.

— Как в исламском мире относятся к ИГ? Считают ли мусульмане, что созданный аль-Багдади халифат — это и есть подлинное воплощение исламских ценностей?

— Смотря о ком мы говорим. Элиты, конечно, выступают против ИГ, поскольку видят в нем угрозу. Ведь радикалы обвиняют эти элиты в том, что они лицемерны, погрязли в коррупции, отошли от ислама, стали мунафиками. В Тунисе, Египте и Ливии это все закончилось арабской весной. Что касается обычных людей, то многие думают примерно так: «Вот у нас коррупция, несправедливость, а в халифате шариат. А то, что про ИГ гадости пишут, так это проклятый Запад клевещет!»

— Вы сказали «многие». А «многие» — это сколько?

В процентах? А бог его знает. Но не будем забывать, что последние 200 лет ислам был идеологией протеста. Национально-освободительные движения — что в Алжире, что в Ливии — очень часто принимали форму джихада. Кстати, я когда-то работал в Алжире, и знаете, как там в то время назывались солдатские сигареты? «Моджахед».

— Получается, что исламизм сродни, например, большевизму, который тоже был протестной идеологией.

— Да, конечно.

На мой взгляд, если бы в 1917-м большевики не захватили власть в России, то коммунистические идеи не распространились бы так широко по Европе и за ее пределами. А после краха СССР и всякие левацкие движения постепенно сошли на нет. Может ли так получиться, что после разгрома ИГ популярность исламизма пойдет на убыль? Сегодня-то он ведь кажется привлекательным именно как глобальная альтернатива не только потомственным мусульманам, но и белой европейской молодежи.

Когда мы говорим вот об этой белой молодежи, надо учитывать, что тут много эмоционального, эпигонства, желания самореализоваться нестандартным образом. Но тут важнее другое. Можно ли построить государство на религиозной основе? Нельзя. Однако люди в эту утопию верят, и мы должны их веру уважать. Когда нам говорили, что «нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме» — это была липа, но многие в это верили. Утопические идеи всегда привлекательны, поскольку предлагают понятные и простые рецепты. Так и с исламизмом: «давайте вернемся ко временам пророка Мухаммеда, возьмем оттуда самое лучшее, а потом перенесемся обратно в сегодняшний день — к компьютерам и прочим техническим достижениям».

— Почему исламисты, придя к власти, удержать ее не могут?

— Находиться в оппозиции проще, чем во власти. Знай себе именем Аллаха критикуй действующего правителя. Но когда ты сам правитель, надо заниматься не идеологией, не вопросами веры, а конкретными делами. Многие ли из исламистов умеют это делать? К тому же проведение реформ требует времени. И это не год, не два и не три. А пока эти реформы не дали результата, с двух флангов формируется оппозиция. Одни говорят: «Вот вы пришли к власти — и что? Где улучшения? Дороги по-прежнему плохие, бензин дорогой. А Запад теперь не помогает».

С другого фланга слышится: «Вы недостаточно жесткие, вы недостаточно насаждаете шариат. Надо головы рубить!» То есть умеренные исламисты оказываются под огнем критики и со стороны радикалов, и со стороны светской оппозиции. Лучший способ дискредитировать исламистов — допустить их до власти. Но добровольно их никто не пустит. А если они пойдут к власти постепенно, через парламентские выборы, то в процессе будут раскалываться. Главное не пытаться исламистов запрещать, потому что это только способствует росту их популярности.

— А как тогда быть с турецкой Партией справедливости и развития? Это умеренные исламисты? Если да, то разве партия Эрдогана не может считаться успешной?

— Хороший вопрос. Турковеды наши много об этом спорят. На мой взгляд, Эрдоган — типичный умеренный исламист. Но он исламист с европейскими претензиями. То есть ему и Турцию в Европу привести хочется, и ислама хочется. Причем такого ислама, чтобы он не мешал проводить реформы и служил его политическим целям. Долгое время Эрдоган был очень успешен. Но сегодня он на развилке: если Турцию в Европу не пустят (а многие европейцы не готовы к такому сближению), то куда податься? В ислам. Однако как умеренный исламист он уже не слишком интересен. Поэтому в Турции сейчас очень боятся — я это от многих людей слышал и в Анкаре, и в Стамбуле — что Эрдогана сменит, условно говоря, «турецкий Хомейни».

— Существуют ли эффективные способы противодействия исламскому радикализму?

— Во-первых, бороться надо именно с радикалами. С теми, кто по горам с автоматами бегает и людей убивает. Во-вторых, когда кто-то предлагает «исламскую альтернативу», в ответ тоже надо что-то предложить. Почему, например, у нас в Дагестане люди идут в шариатские суды? Потому что не доверяют официальным судам. Люди ищут справедливости в исламе, потому что не могут найти ее в светском государстве. Не хотите, чтобы исламисты набирали популярность — постройте нормальное государство. Если все государственные институты хорошо работают, то перестраивать ничего не надо, ислам остается религией, а не становится протестной идеологией.

http://www.fontanka.ru/2016/06/13/082/

https://lenta.ru/articles/2016/05/27/islamists/