В «нулевые» годы, когда Россия ожидала проникновения «оранжевого вируса» в свое евразийское подбрюшье, Манн работал политическом лоббистом каспийских нефтяных проектов. Вполне естественно, что России не слишком комфортно сознавать, что где-то рядом с ней в самом чувствительном месте сидит «специалист по хаосу»…

Кризис в Северной Африке, в результате которого пали диктаторские режимы, чьи руководители десятилетиями находились у власти, многим российским наблюдателям напомнил события недавнего прошлого, развернувшиеся на пространствах бывшего СССР. Как и в 2003-2004 гг. практически ничто не предвещало столь радикальных перемен. «Политическое цунами», как назвал события 2011 года российский политолог Сергей Кургинян, пришло в Северную Африку внезапно.

О чем идет речь - Политическое цунами

Книга «Политическое цунами» вышла не только на русском, но и на английском языке. Как исследовательская и аналитическая работа, монография коллектива под руководством Кургиняна действительно уникальна. Шаг за шагом прослеживается развитие и история всех этих «жасминовых» и «лотосовых» революций, с начала этого года продолжающих оставаться главным политическим событием сезона.

Книга «Политическое цунами» – результат коллективного труда Экспериментального творческого центра и близких к нему людей: Юрия Бялого, Анны Кудиновой, Ирины Кургинян, Владимира Новикова, Владимира Овчинского, Марии Подкопаевой, Марии Рыжовой. Книга была написана и выпущена в рекордные сроки.

Исследовательский вопрос формулируется так: «Была ли со стороны США оказана поддержка оппозиционным силам, стремящимся к свержению египетских, тунисских и других государственных руководителей, демонтажу египетских, тунисских и других политических систем, и так далее?». «Политическое цунами» является большим и развернутым ответом на этот вопрос. И подборка высказываний высоких официальных лиц США, и хронометраж событий, зачастую начинающийся с весьма давних событий, совершенно однозначно отвечают на этот вопрос утвердительно.

Стоит отметить, что авторы сознательно отказываются от выяснения психологических мотивов вмешательства американского правительства в дела суверенных стран и таким образом дистанцируются от конспирологических работ.

Читателю при этом не навязываются оценочные суждения. Но и мнений, отличных от авторских, книга не предполагает. Авторы считают, что создание зоны «глобальной демократической революции» на просторах «Большой исламской дуги» предполагалось осуществить еще в 2003–2004 годах. Тогда это называлось «проектом реконструкции Большого Ближнего Востока». И концепция «распространения демократии и экономических свобод» на территориях, которые впоследствии будут названы «Большим Ближним Востоком», была озвучена Джорджем Бушем-младшим 6 ноября 2003 года. Уже тогда многие аналитики, ознакомившись с инициативой «Большой Ближний Восток», заметили, что ее основные положения скопированы с широкомасштабных реформ, проведенных в посткоммунистических странах Центральной и Восточной Европы в девяностых годах.

Но реальность внесла свои коррективы. В отличие от вполне адекватных американским планам политических сил а-ля Вацлав Гевел, в странах «Большой исламской дуги», был велик шанс прихода к власти мусульманских фундаменталистов. И тут авторы подводят читателя, пожалуй, к главной идее книги: приход к власти мусульманских фундаменталистов это – не просчет американской политики, а ее цель.

В доказательство этой гипотезы приводится ряд высказываний влиятельных американцев, в том числе Джорджа Сороса, о необходимости делать ставку на «Братьев-мусульман». В этом нет ничего удивительного. Еще в 2007 году вышла книга Збигнева Бжезинского «Второй шанс», где сказано, что глобальное политическое пробуждение Третьего мира носит в настоящий момент антиамериканский характер. Чтобы не допустить столкновения Третьего мира с Америкой, следует вступить в союз с исламом, который является локомотивом данного процесса.

Однако гипотеза, выдвигаемая авторами, гораздо масштабней. Речь идет не о том или ином изгибе курса американской политики, а об окончании эпохи Модерна. Вернее – о его искусственном обрыве.

В десятой главе книги – «Территория интерпретаций» – подробно объясняются понятия Модерн, Премодерн, Постмодерн и Контрмодерн, правда, без упоминания авторства Роберта Купера. Если с Премодерном, Модерном и Постмодерном все более-менее ясно, то интерпретация Контрмодерна показалась нам наиболее интересной. По мнению авторов «Политического цунами», Контрмодерн – это искусственно насаждаемое в эпоху Постмодерна общество, схожее по типу с Премодерном.

Поскольку в проекте Модерн лидерствуют сейчас Соединенные Штаты, а им на пятки наступают развивающиеся по модернизационному проекту страны Азии, то для сохранения лидерства США выгодно изменить правила игры, искусственно архаизировав политические системы вероятных конкурентов. «Если нельзя установить новый мировой порядок, то можно создать управляемый беспорядок и обеспечить в рамках этого беспорядка господство. Пусть неустойчивое и проблематичное, но господство», – пишут авторы книги. И далее задаётся вопрос - не является ли процесс разогрева Большой исламской дуги началом перехода к «управляемому хаосу»? Таким образом, получается, что Контрмодерн, элементом коего является исламский фундаментализм, это инструмент, не позволяющий окончательному осуществлению проекта Модерн, более не выгодному Соединенным Штатам.

Авторы прямо указывают, чем чревато сохранение существующего «status quo»: «Закон неравномерности развития, – неотменяемый, коль скоро речь идет об игре по правилам Модерна, – чреват конфликтом между США и Китаем по схеме аналогичной конфликту между Великобританией и Германией в 1914 году». Но и развитие событий по сценарию Госдепа не радует.

Постмодерн в ядре («мировом городе») и Контрмодерн на периферии (в «мировой деревне») – вот одна из формул новой глобальной архитектуры. Перечисленные выше «детали» событий в странах нынешних «революций» предоставляют очень много весомых доводов в пользу гипотезы о том, что генеральный проект, в рамках которого инициированы эти «революции», – «демонтаж Модерна». Или, другими словами, «глобализация неразвития».

Однако эта стратегия ударяет не только по Китаю или Индии. Она также наносит ущерб европейским интересам, а также интересам России. «Тем более очевидно, что волна внутренней исламской радикализации и потоки беженцев из стран Магриба (в которых, как уже заявляют представители правоохранительных органов ЕС, очень существенна доля сугубо криминальных элементов) всерьез и надолго дестабилизируют и социально-экономическую, и политическую ситуацию в Европе. И прежде всего, в основных «странах-локомотивах» ЕС – Франции и Германии, с их и без того очень крупной и политически активной исламской диаспорой. Первый признак этого процесса – фактическая приостановка (конечно же, оговаривается, что временная) действия Шенгенских соглашений об отказе от паспортного контроля на внутренних границах ЕС».

Возникает вопрос, остающийся за рамками книги. Авторы дают понять читателю, что какой либо компромисс России с подобным американским курсом невозможен. Но будет ли лучше для России остаться лицом к лицу с модернизированными азиатскими гигантами, давно несоответствующими нашим представлениям о них образца 1957-го «фестивального» года?

В видео-презентации «Политического цунами», Сергей Кургинян говорит о своей книге, как об особом интеллектуальном оружии. Да, своей конкретикой и тщательно выстроенными логическими схемами, книга на голову выше привычной антиамериканской литературы, либо склонной наследовать советскому агитпропу о происках ЦРУ, либо попросту пересказывающей новыми словами правые мифы о сионо-масонском заговоре.

Можно ли говорить о «Политическом цунами» как о фундаментальном труде, на котором можно строить концепцию национальной безопасности, покажет время. Но пока прогнозы, сделанные в книгеи, сбываются.

В начале августа президент Обама распорядился создать Агентство по предотвращению злодеяний (Atrocities prevention board), которое будет отслеживать потенциальную возможность крупных актов насилия по всему миру. Разумеется со стороны «тоталитарных и авторитарных режимов». Создан список из 33 государств, находящихся в зоне риска.

К сожалению, бросается в глаза некая, так скажем, «франчайзинговость» книги. По настрою «Политическое цунами» напоминает «алармистские» работы, в обилии издающиеся в США. Написанные, разумеется, не с анти-, а с проамериканских позиций. Например, у нас недавно была издана книга Ричарда Кларка и Роберта Нейка «Третья мировая война. Высокие технологии на службе милитаризма». У этой книги достаточно много общего с работой Экспериментального творческого центра, особенно в плане гиперболизации разного рода внешнеполитических угроз и акценте на беспомощности правительства перед ними.

http://vk.cc/1MpRQa

Чтобы прочитать, откройте вкладку

Также внезапны были и «цветные революции» для государств СНГ. Более того, сценарий, по которым разыгрывалась борьба за власть в Египте, Тунисе, Йемене, Сирии, Ливии, уж очень походил на сценарий классической «цветной революции»: незначительное событие приводит к росту недовольства среди народных масс; наиболее активные представители властной элиты, при поддержке народа, формулируют политические требования; толпы народа занимают главную площадь страны; в зависимости от степени авторитарности режима и желания его руководителей сопротивляться, недовольные либо разгоняются силой, либо режим трансформируется (в идеале сменяется на другой) новый политический режим признается мировым сообществом и объявляется демократическим.

Безусловно, конкретное содержание событий может меняться, но его структура остается идентичной.

Единство структуры событий, произошедших в разное время, в разных географических и социальных условия, заставило многих отечественных политологов в качестве объяснительной матрицы происходящего на Ближнем Востоке и в Северной Африке использовать казалось бы уже подзабытую доктрину, столь популярную в начале 2000-х годов, – теорию «управляемого хаоса».

В крайне выхолощенном изложении отечественных публицистов теория «управляемого хаоса» выступает как злостное измышление американских ученых-обществоведов, которые, желая предоставить Пентагону идеологическое оружие, использовали идеи ученых-естествоиспытателей Ильи Пригожина и Изабеллы Стенгерс о существовании неравновесных систем, в которые изначально заложено стремление к хаосу.

О чем идет речь - выхолощенном изложении отечественных публицистов

Нынешняя череда революций и протестных выступлений на арабском востоке, распространившаяся уже и на другие регионы, стала с одной стороны неожиданной, но с другой – вполне ожидаемой. Неожиданной она стала в силу скорости возникновения и масштабов распространения, а ожидаемой – с учетом насаждаемой практики формирования нового миропорядка, известной под названием «управляемый хаос».

Действительно, массовые выступления протеста в арабских странах стали несколько неожиданными – в очень короткие сроки они не только разрослись до масштабов революций, но и распространились за пределы национальных границ своих государств быстрее любого известного вируса. Но самое главное заключается в том, что данные события, по сути, являются результатом применения на практике методов психоисторической войны - целенаправленного воздействия на развитие отдельных стран и регионов, известного как теория управляемого хаоса. Одним из наиболее ярых ее сторонников является Стивен Манн, бывший спецпредставитель президента США по евразийским конфликтам и посол в Туркменистане, который постоянно посещает горячие точки в разных регионах мира. Он настаивает на том, что создание управляемого хаоса является действенным инструментом обеспечения национальных интересов США, а одним из механизмов создания хаоса Манн считает проведение политики «содействия демократии и рыночным реформам».

Собственно, идеи Стивена Манна являются лишь результатом разработки методов ведения так называемой психоисторической войны, основы которой были сформулированы аналитиками ЦРУ еще в 1949 году: «Координация и использование всех средств, включая моральные и физические (исключая военные операции регулярной армии, но используя их психологические результаты), при помощи которых уничтожается воля врага к победе, подрываются его политические и экономические возможности». Над дальнейшей разработкой этой концепции работали специалисты спецслужб и крупнейших мозговых центров США, включая Институт сложности Санта Фе, РЭНД Корпорейшн, Freedom House, Национальный фонд в поддержку демократии и т. д. и т. п., которые вывели четыре базовых принципа создания управляемого хаоса, прошедшие апробацию в Югославии и на постсоветском пространстве и теперь применяемые в арабских странах:

1 – действия должны организовываться с использованием новых технологий (телефоны, Интернет, социальные сети) и мобильных инициативных групп, а также носить экспрессивный и молниеносный характер;

2 – необходимо объединить усилия всех оппозиционных сил против действующего политического режима и лично его лидера;

3 – для обеспечения эффективности революции необходимо наличие «агентов влияния», в первую очередь, из числа представителей силовых структур и госаппарата, которые, стремясь к деньгам, власти или под угрозой международного трибунала могут обеспечить смену режима;

4 – для создания массовости протестным выступлениям необходимо формирование стихийных «безлидерских» движений, объединяющих представителей самых разных слоев населения, по различным причинам недовольных действующей властью. В назначенный «день Х» они, благодаря все тем же социальным сетям, выводятся на улицы для участия в массовых акциях. Учитывая, что единственным объединяющим их фактором является недовольство нынешним режимом, эти образования после достижения цели (переворота) так же легко распадутся, как и сформировались.

Заинтересованность США и их союзников по НАТО в нынешних революциях лежит на поверхности: интересы Запада в Ливии и Бахрейне – нефть, в Алжире и Тунисе – нефть и газ, в Египте – Суэцкий канал, а Йемен и Иордания интересны своим геостратегическим положением. Вероятность стихийного распространения волнений на другие страны региона, дружественные США, также учитывалась – при любом развитии ситуации Запад в состоянии привести там к власти лояльные силы. Самым же лакомым куском в арабском мире для Вашингтона является совсем не Ливия, а Иран. Но это только на арабском востоке. Интересы США распространяются гораздо дальше – в Азию.

Последние новости свидетельствуют о том, что протестные выступления начались и в Индии, а попытки акций протеста были отмечены и в Китае. Именно КНР, по мнению многих международных экспертов, является основной мишенью. Но просто так ее не поразить – достаточно отметить, что в этой стране с ее громадным населением призывы к выступлениям (размещенные, кстати, на базирующемся в США китаеязычном сайте) смогли собрать на митинг в Пекине чуть больше ста человек, зевак и полиции было в несколько раз больше. Но это совсем не значит, что Вашингтон успокоится – вода камень точит. Вполне можно прогнозировать, что в скором времени «вирус революции» охватит некоторые страны Юго-Восточной Азии, в первую очередь – Малайзию и Индонезию. Аналогично можно ожидать попыток применения теории управляемого хаоса в Центральной Азии.

Следует, однако, отметить, что сама по себе теория управляемого хаоса достаточно универсальна для того, чтобы ее мог использовать практически любой «заказчик» - от заинтересованных внешних сил (например, Вашингтона) до транснациональных корпораций и даже внутренних сил (например, представителей политического истеблишмента, стремящихся совершить государственный переворот).

Но самое, пожалуй, главное, на что хотелось бы указать, так это на то, что насаждение управляемого хаоса может выйти боком его инициаторам. Достаточно вспомнить о событиях в американском Висконсине, где госслужащие (!) устроили массовые выступления против сокращения зарплат, неся плакаты с надписями в духе «Здесь – второй Каир» и даже красные знамёна. Судя по всему, американские стратеги совсем забыли первый закон революционного развития, сформулированный великим французским мыслителем Алексисом де Токвилем в далеком 1856 году в работе «Старый порядок и революция»: «С увеличением уровня благосостояния резко возрастает и уровень социальных притязаний». То есть революции происходят совсем не тогда, когда все очень плохо, а тогда, когда все, в принципе, хорошо – но хочется, чтобы было еще лучше. По Токвилю, рост недовольства населения прямо пропорционален росту его доходов и обратно пропорционален уровню произвола, жестокости и репрессий со стороны властей. Чем лучше живет человек, тем больше он стремится жить еще лучше.

Поэтому вполне можно утверждать, что нынешний «революционный хаос» в той или иной степени затронет все страны, и это в равной мере относится как к самым нищим, так и к благополучным государствам (к последним даже больше), ведь сейчас наиболее благодатной почвой для взращивания семян революции являются порождения эпохи глобализации - «офисный планктон», юристы, госслужащие и т. п., привыкшие к растущему материальному благополучию и не сумевшие справиться с депрессией в кризисный период.

http://www.vladtime.ru/2011/03/04/volna-revolyucij-teoriya-upravlyaemogo-xaosa-v.html

Чтобы прочитать, откройте вкладку

Любая политическая система является такой неравновесной системой, в авторитарном обществе – стремление к хаосу выражено более сильно, а в демократическом (за счет существования механизмов саморегуляции) менее сильно. Соответственно демократический порядок, из-за своей устойчивости, является более желательным, тогда как авторитарный – гораздо менее. Таким образом, Соединенные Штаты Америки, будучи ведущей демократической державой, должны снижать степень неустойчивости мировой политической системы путем превращения авторитарных режимов в демократические. Однако делать это они должны, в соответствии с доктриной «управляемого хаоса», то есть путем стимуляции активности населения внутри самих авторитарных государств.

В результате будет наблюдаться усиление хаотизации общественной жизни в авторитарных государствах. В конце концов, в какой-то момент будет достигнута критическая масса хаоса, с которым авторитарное правительство справиться не сможет и в качестве эффективного политического актора вынужденно исчезнет. Ему на смену обязательно придет демократическое правительство, которое обязано принести клятву верности правительству США.

Популярная в нашей публицистике трактовка теории «управляемого хаоса», без сомнения, отсылает к известным пассажам мифической «Доктрины Даллеса», взятой со слов полковника Лахновского, отрицательного персонажа романа «Вечный зов»: «Окончится вторая мировая война. Как-то всё утрясётся, устроится. И мы бросим всё, что имеем, всё золото, всю материальную мощь на оболванивание русских людей. Посеяв там хаос, мы незаметно подменим их ценности на фальшивые и заставим их в эти ценности верить. <…> В управлении государством мы создадим хаос, неразбериху. Мы будем незаметно, но активно и постоянно способствовать самодурству чиновников, взяточников, беспринципности. Честность и порядочность будут осмеиваться и никому не станут нужны, превратятся в пережиток прошлого <…> И лишь немногие, очень немногие будут догадываться или понимать, что происходит. Но таких людей мы поставим в беспомощное положение, превратим в посмешище, найдём способ их оболгать и объявить отбросами общества...». Без сомнения, «Доктрина» Даллеса-Лахновского, может пристрастным зрителем рассматриваться как подлинная программа уничтожения СССР. Однако давайте разберемся с тем, что все-таки представляет собой реально зловещая теория, на которую многократно ссылаются.

Теория «управляемого хаоса» – это чрезвычайно интересный феномен, который требует специального изучения, свободного от идеологических пристрастий и поспешных оценок.

Научно-синергетические истоки

Во второй половине XX столетия бельгийский физик русского происхождения Илья Пригожин сделал удивительное открытие – существование диссипативных структур, систем, для которых не выполняется условие термодинамического равновесия. Иными словами, систем, характеризующихся спонтанным появлением сложной, зачастую хаотичной структуры.

Классическая механика, начало которой было положено работами сэра Исаака Ньютона, существование подобных структур не просто отрицала. Диссипативные структуры прямо противоречат основным принципам классической механики, однако вполне отвечают принципам теории относительности. Одним из последствий отхода от принципов классической ньютонианской механики стал отказ от признания мира детерминистически определенным. Иными словами в исследования естественнонаучных процессов было привнесено понятие неравновесности или одновременного сосуществования порядка и беспорядка, то есть понятие энтропии.

Понятие энтропии не являлось чем-то новым для физики. Еще второй закон термодинамики, ставящий ограничение для создания «вечного двигателя», предполагал, что в закрытых физических системах энтропия или хаос в силу физических процессов нарастает. Соответственно при достижении определенных показателей энтропии физическая система разрушается. Новаторство Пригожина состояло в признании позитивной роли энтропии в физических процессах. Рост энтропии в физических системах, по его мнению, подтвержденном многочисленными экспериментами, ведет отнюдь не только к разрушению физической системы, но и открывает возможность для перестройки этой системы в соответствии с новыми требованиями окружающей среды. Какой станет система после трансформации и произойдет ли трансформация зависит от выбора системы того или иного аттрактора, служащего для обозначения пути дальнейшего изменения. Выбор этот происходит в период пребывания системы в точке бифуркации. Причем количество возможных путей развития системы после точки бифуркации не сводится к двум – либо погибнуть от роста энтропии, либо каким-либо образом ее понизить, а может быть огромным и ограничиваться только количеством аттракторов, порожденных системой в добифуркационный период своего существования.

Идея нестабильности и отказ от детерминистической картины мира возобновили попытки создать единую науку, в которой были бы объединены представления о физическом и социальном универсуме. Одним из немногих научных учреждений, цель которых состоит в том, чтобы создать такую единую науку является Институт сложности в Санта-Фе, созданный в 1984 году физиками Джорджен Коуэном и Мюрреем Гел-Манном. Это научное учреждение объединяет тех, кто решил посвятить свою жизнь возрождению ренессансной науки, науки, не разделенной на течения и разделы, науки, интегрированной в единое целое. Ведь в современной науке уже образовались свои течения, которые препятствуют формированию цельной картины мира, в свою очередь требующей от современных ученых желания и умения учить других и самому у них учиться. Как считали Коуэн и Гелл-Манн, только это позволит создать общую терминологии и общий понятийный аппарат, необходимый для единой междисциплинарной науки. Необходимо отметить, что важнейшим условием существования Института сложности в Санта-Фе является его аполитичность. В Институте традиционно не проводятся исследования с политической окраской, которые могут сузить круг партнеров Института или лишить его дополнительного финансирования. Тем не менее, в Институте изучаются проблемы гуманитарных наук, в том числе политической и международных отношений.

Так, в 1998 году в стенах Института сложности в Санта-Фе прошла конференция по проблемам современных международных отношений, на которой Стивеном Манном, функционером Государственного департамента США, был прочитан доклад «Реакция на хаос», в котором были изложены основы теории «управляемого хаоса».

О чем идет речь -

Я хотел бы поговорить об искусстве внешней политики. А также об искусстве стратегии. И об искусстве дипломатии. И конечно, об искусстве войны. Сами по себе это расхожие фразы. Но я думаю, что в этой идее искусства и политических дел заложена более глубокая истина. Эта правда относится к крайней потребности людей в порядке. Такова уж миссия западного искусства - и западного взгляда - в навязывании природе формы и в назывании этой формы замечательной. Искусство состоит в войне с природой. Именно искусство внешней политики стремится навязать структуру среде и построить благостную стабильность. Не зря мы обращаемся ко всем этим "искусствам".

Таким образом, обсуждая искусство, я подчеркиваю, что речь идет не просто о хаосе, но это взгляд практика на то, как мы реагируем на хаос. (Здесь я достаточно вольно цитирую Камиллу Палья и экстраполирую ее тезис в политику.) То, что мир хаотичен - это также общие слова. Даже в политическом сообществе, где многие из нас зарабатывают на жизнь, подобное утверждение стало общим местом.

На практике, однако, мы, Соединенные Штаты, с осторожностью выходим за рамки общих мест, когда сталкиваемся с фактом и с последствиями хаоса, или, лучше сказать, с динамичной природой мира. Почему это трудно? Почему трудно рассчитать, каковы будут последствия для нашего политического направления? Давайте вначале вернемся к тому, что мы находимся в хаотическом мире.

Аргумент, который я хотел бы привести, состоит в том, что международные отношения предъявляют нам характеристики самоорганизующейся критичности (SOC).Вкратце принцип SOC состоит в следующем: "многие сложные системы естественным образом эволюционируют до критической стадии, в которой незначительное событие вызывает цепную реакцию, способную затронуть многие элементы системы". Хотя сложные системы производят больше незначительных явлений, чем катастроф, цепные реакции любого масштаба являются интегральной частью динамики.

Согласно теории, механизм, приводящий к незначительным событиям, - это тот же механизм, который приводит к значительным событиям. Более того, сложные системы никогда не достигают равновесия, а развиваются от одного метастабильного состояния к другому. Пять лет назад термин SOC привлек меня именно тем, что понятие "новый мировой порядок" казалось мне трудно представимым. С чем бы мы не встречались в международных делах, это не был порядок.

Но у этого понятия «выросли ноги»: оно теперь встречается даже в программке этой конференции. Оставив в стороне неудачные конспирологические аспекты данного определения, которые спровоцировали паранойю милиций (самодеятельных структур ополчения) в США, отметим, что оно некорректно. Я бы заметил, что ситуация скорее описывается концепцией постоянной критичности. Международная обстановка сложна, динамична и постоянно изменяется. Мир представляется ареной кризиса.

Разрушение старой парадигмы упорядоченной, биполярной международной обстановки предполагало возникновение ностальгии по стабильности на международной арене. Отсюда - "новый мировой порядок". Мы же имеем дело с чем-то совершенно другим. Посмотрите на беспрецедентное число международных кризисов за последние 5 лет - Сомали, Гаити, Босния, Центральная Африка, Чечня.

Я уже не говорю о второстепенных (с американской позиции) кризисах, вроде Абхазии и Кашмира. Я думаю, что мы пребываем в обстановке, где непредсказуемые трансформации приводят к постоянным изменениям в международной обстановке - притом, что вся система сохраняет удивительную степень устойчивости. Модель самоорганизующейся критичности вполне описывает эту обстановку.

Для того чтобы события дошли до уровня критичности в глобальном масштабе, требуется существенно усложненная международная система.

Для достижения подлинной глобальной критичности – процесс, который мы наблюдаем в двадцатом веке, необходимы следующие предпосылки: эффективные методы транспорта; эффективные методы массового производства; большая свобода экономической конкуренции; повышение экономических стандартов, вытесняющих идеологию (когда борьба за выживание выиграна, для идеологии не остается места); эффективные массовые коммуникации, и повышение ресурсных потребностей.

Думаю, что это еще не исчерпывающий список, но данные вопросы представляются мне необходимыми предпосылками для глобальной критичности. Можно вместо этого говорить о глобальной "сложности", это тоже общее место, обычно определяемое "глобальной взаимозависимостью". Но мне кажется, что более продуктивно говорить об этом с позиций глобальной критичности.

Конечно, так можно зайти слишком далеко. Социальные науки зачастую субъективны. Теория хаоса стала тенденцией. Легко переоценить силу теории. Это ведет нас к вопросу о том, что является живым, а что воспоминанием. Существуют ли хаос и самоорганизованная критичность в качестве действительных принципов международных отношений или мы имеем дело с ощущениями и метафорами. Вице-президент Гор назвал критичность "неодолимой как метафора". Это, правда, и нам следует проявлять осторожность. Люди крайне нуждаются в стабильности, и один из путей, которым мы можем удовлетворить эту потребность, является поиск парадигм.

Мы считаем реальность прирученной, если находим для нее классификацию или описание. Но я более не отношусь к критичности как к метафоре. Я думаю, что процесс является реальным, а не кажущимся. Я думаю, что действия международных игроков являются подлинным проявлением хаотической обстановки, и что во взаимодействии большого количества игроков с высокими степенями свободы мы видим самоорганизующуюся критичность в международном масштабе.

Идея хаоса и критичности на общественной арене становится все более общепринятой. Я читаю о применении тории хаоса к экономике. Меня особенно интригует внимание к теории динамических систем со стороны психоаналитиков.

Меня впечатляет смелое применение этих теорий к "мягким" наукам, трудно поддающимся количественной оценке и предполагающим высокий риск субъективизма. И я думаю, что мы-то, стратегические аналитики, должны, тем более, справиться с подобными исследованиями. Один из психоаналитиков, д-р Галатцер-Леви, утверждает: "Теория хаоса возникает из осознания того, что сделать невозможно". Вспомните тот дискомфорт, который я уверен, многие из нас испытывали, когла пытались придать смысл «Новому мировому порядку». Применяя теорию хаоса к психоанализу Галатцер-Леви пишет: "Каждая достаточно сложная система непредсказуема в деталях на длительный период времени. Конечно, человеческий мозг является такой системой". А если мы имеем дело с продуктом деятельности миллионов человеческих разумов в интерактивной, респондирующей системе, не будет ли обоснованным полагать, что теория хаоса применима и к нашей частной науке?

Галатцер-Леви полагает, что он находит в психоанализе такие динамические феномены как странные аттракторы и самоподобие. Ранее два других аналитика, Сашин и Каллахан, создали модель аффекта — эмоционального ответа на стимул — опираясь на теорию катастроф. Нам следует подходить к этим концептам как реальным феноменам, а не просто метафорам. В нашей области нас должны вдохновлять работы этих наблюдателей; нам следует развивать соответственную модель международных отношений, включающую в себя динамическую теорию систем.

Успешная модель — если она может быть создана — будет охватывать военную стратегию, торговлю и финансы, идеологию, политическое устройство, религию, экологию, массовые коммуникации, здравоохранение и меняющиеся гендерные роли. К лучшему это или к худшему, но сумма данных факторов составляет сегодня международные отношения. История одного лишь XX века предоставляет достаточно свидетельств идеи критичности — хотя здесь мы опять же должны быть осторожны с субъективными интерпретациями.

История этого века демонстрирует периодический паттерн, проходящий критическое состояние, катастрофическое изменение, последующее изменение порядка и период метастабильности, который ведет к следующей последовательности. (Я рад здесь повторить слова Ричарда Куглера). Внешнеполитическими пиками века была первая мировая война, вторая мировая война, и завершение холодной войны. Вспомните, что происходило в контексте первой мировой войны: гибель 10 миллионов человек, другие бесчисленные жертвы, возникновение советского государства, европейская революция, масштабная пандемия гриппа. Все это начиналось с вроде бы незначительного события - убийства эрцгерцога Австрии. Вторая мировая война также начиналась с незначительных событий, начиная с 1931 года.

Коллапс советской империи - третий пример глобального критического изменения. Мне кажется, что мы здесь согласны в том, что мы в действительности не понимаем период после этого коллапса. Борьба Запада с Востоком удерживала крышку на котле. Коммунизм подавлял дестабилизирующие феномены национализма и преступности; в СССР строго подавлялись криминальные группировки, зато была "Коза Ностра" номенклатуры. Теперь, по окончании "холодной войны", мы сталкиваемся с неприятными издержками свободы - в Чечне ли, на Балканах, в Карабахе, или в распространении русской мафии. В терминах нашей теории степени свободы значительно возросли.

Однако на это можно посмотреть по иному: тот факт, что великая "холодная война" предохраняла нас от нарастающего хаоса, от подлинного динамизма в мире, и только сейчас мы осознаем масштаб мировых вызовов - экологически кризис, нехватка воды, изменения климата, дисфункциональные национальные культуры и деградация (breakdown) нации-государства. Ответ на все эти вызовы является явно неполным, и это очень сложная область.

В каждом из трех кризисов века мы оказались неспособны предвидеть масштаб перемен. (...) Для меня как дипломата интереснее всего политический ответ на вызовы, в особенности американский.

Фундаментальным ответом на хаос этих событий была вполне естественная попытка навязать порядок, обуздать природу. И это понятно: два предыдущих кризиса были крайне болезненными. И конечно, люди жаждут стабильности. А мы воспринимаем хаотические процессы как угрожающие.

Нам следует, однако, не оглядываться на бури этого века, а обратиться к фундаментальному уровню динамической теории систем - математическому. Мандельброд в своей замечательной книге "Фрактальная геометрия природы" описывает канторовскую пыль и называет ее "еще одним ужасным математическим объектом, обычно воспринимаемым как патологический". Далее он замечает, что кривую Кантора многие называют "чертовой лестницей".

Мы видим, что тот же порядок математических объектов именуется "галереей монстров" - сам Мандельброт создает "фрактального дракона". Все иррегулярное, дискретное, необычное нас пугает. То же - на политическом уровне.

Но я думаю, что нам очень важно это осознавать и наблюдать за этой мощной тенденцией в нас самих, внутри нашей корпорации. Таким образом, мы увидели, сколь велики были усилия западных политиков по разработке стабильной структуры международных отношений для предупреждения возможности повторения таких событий.

После катастрофы и передела мира в Первой мировой войне у нас была Новая дипломатия, которая привела к амбициозным попыткам создать Лигу Наций, Всемирный Суд, вашингтонские морские конференции, женевские переговоры по разоружению, и конечно, пакт Келлога-Бриана. Интересно, что эта попытка приручить хаос в международных отношениях сопровождалась насаждением "нормальности" во внутренней политике. В итоге провалился и пакт Бриана-Келлога, и "сухой закон" в США.

Бумажные рестрикции добропорядочных дипломатов, прежде всего в Мюнхене, никак не соответствовали бурлящей реальности. После Второй мировой войны руководство созданием международных структур взяла на себя Америка. И пятидесятые годы оказались значительно спокойнее двадцатых.

В ответ на концепцию CLAW доктора Гелл-Манна я предлагаю концепцию SLAW - Особо Острое Неприятие Благоглупости. Вспомните последние годы СССР. Когда начался коллапс? Не в 1989 ли году? Но даже после августа 1991 года Белый Дом реагировал по архетипическому типу реакции - в пользу структуры. Когда сообщили о путче, Буш заявил: "Мы ожидаем, что Советский Союз будет полностью выполнять свои международные обязательства". А потом: "Мы теперь мало что можем сделать" - и сослался на Горбачева в прошедшем времени, обнаруживая, что на пике этой перемены США мечтали о максимальной степени стабильности.

Все эти неуместные комментарии родились из страха перед хаосом. Между прочим, сам Горбачев, когда его спрашивали, как он оценивает свой вклад в ситуацию, говорил: "динамичность, динамизм".

(...) Долговременные задачи международного права, конечно, благородны. Но мы всегда должны принимать в расчет цену, которую нам приходится платить уже в ближайшее время.

То же касается применения миротворческих сил. Оно не должно превращаться в создание псевдостабильности. Вместо этого мы должны стремиться к интенсивным, активным изменениям в обществах, находящихся в конфликте. И надо помнить, что говорил Джордж Шульц: ни один исход урегулирования не бывает справедливым для всех. Кроме того, право часто не применяется в сегодняшней реальности, которая основана на конфликте. (...)

Я хотел бы высказать одно пожелание: мы должны быть открыты перед возможностью усиливать и эксплуатировать критичность, если это соответствует нашим национальным интересам - например, при уничтожении иракской военной машины и саддамовского государства. Здесь наш национальный интерес приоритетнее международной стабильности. В действительности, сознаем это или нет, мы уже предпринимаем меры для усиления хаоса, когда содействуем демократии, рыночным реформам, кода развиваем средства массовой информации через частный сектор.

Еще одно пожелание – уделять больше внимания вопросам окружающей среды и вопросу о ресурсах.

(...) Конечно, для нас, как стратегов, важно одержать триумф над хаотической природой происходящего и навязать свое искусство дипломатии или войны, но прежде нужно воспринимать мир таким, каков он есть, а не таким, каким нам бы хотелось его видеть.

http://www.intelros.ru/index.php?newsid=175

Чтобы прочитать, откройте вкладку

«Управляемый хаос» подбирается к Каспию

Методологические основания теории «управляемого хаоса» покоятся на выводах Пригожина о том фундаментальном изменении, которое претерпела природа научного знания во второй половине XX столетия. Соглашаясь с выводами бельгийского физика относительно естественных наук, Манн экстраполировал его выводы и на науки гуманитарные – социологию, экономику, психологию. Этим наукам, с его точки зрения, как и естественным наукам немногим ранее, пришло время отказаться от ньютонианской парадигмы, предполагающей механицистскую модель осмысления процессов мировой политики, которая покоится на признании взаимодействия ограниченного количества факторов политики и экономики.

Как признает Манн, механицистская модель работала вполне достойно в течение двух веков (XVIII-XIX вв.), но в XX столетии она все перестала соответствовать требованиям эпохи, поскольку не предоставляет возможности объяснить причины столь значимых событий как Первая и Вторая мировые войны, а также окончание Холодной войны. В самом деле, как убийство одного человека, пусть и наследника европейской империи, могло привести к гибели 10 миллионов человек? Или как объяснить одномоментное, никем не предсказанное разрушение СССР?

Классическая наука международных отношений, построенная на механицистском предположении о существовании в мировой политики «тектонических плит», движение которых предопределяет все состояние мировой политической системы, дать внятное объяснение этим событиям оказывается не в состоянии. Более того, оперирование понятием «тектонических плит» может быть опасно, поскольку «заявляет о первоначальной стабильности, разрушенной из-за перестройки некоторых основных сил». Как следствие, «вся сложность ситуации в воображении читателя улетучивается», а, значит, читатель оказывается не способен адекватно оценивать происходящее.

Единственная возможность избавиться от этой «лживой стабильности» видится Манну в изменении метода, который используется для анализа состояния мировой политики, а именно в обращении к теории хаоса, базирующейся на следующих принципах:

  • Теория хаоса прилагается к динамическим системам – системам с очень большим количеством подвижных компонентов;
  • Внутри этих систем существует непериодический порядок, по внешнему виду беспорядочная совокупность данных может поддаваться упорядочиванию в разовые модели;
  • Подобные «хаотические» системы показывают тонкую зависимость от начальных условий; небольшие изменения каких-либо условий на входе приведут к дивергентным диспропорциям на выходе.
  • Тот факт, что существует порядок, подразумевает, что модели могут быть рассчитаны для более слабых хаотических систем.

Стратегу теория хаоса предоставляет новые возможности для мышления, поскольку она «описывает статистические тенденции очень многих взаимодействующих объектов», что немаловажно в мире, в котором «растут глобальные коммуникации, прогрессирует экономическая взаимозависимость», а «количество политического влияния экспоненциально возрастает».

Иными словами, теория хаоса необходима для адекватного анализа хаотического мира мировой политики, как неустойчивой системы, в которой наличествует множество акторов разного размера и уровня влиятельности. И деятельность любого, даже самого малого, актора в мире XXI столетия может иметь катастрофическое воздействие на всю систему, которая, впрочем, в силу своей природы, описываемой Манном в терминах «самоорганизованной критичности», всегда прогрессирует в сторону временной стабильности после катастрофического переустройства.

Манн выделяет 4 подобных обстоятельства: изначальная форма системы; структура системы; единство акторов; энергия конфликта индивидуальных акторов. Изначальная форма и структура системы определяют направления усилий акторов. Единство акторов предопределяет степень трансформации системы, то есть, чем более единым фронтом выступают акторы, тем более высокой степени трансформации системы можно ожидать и наоборот. Знание энергии конфликта индивидуальных акторов позволяет предположить, будут ли изменения системы осуществляться насильственными или ненасильственными способами.

Учет данных обстоятельств позволяет сделать хаос мировой политики феноменом, который поддается управлению. Как следствие, теория «управляемого хаоса» приобретает инструментальный характер, о чем Стивен Манн открыто упоминает в своем докладе «Реакция на хаос»: «Мы должны быть открыты перед возможностью усиливать и эксплуатировать критичность, если это соответствует нашим национальным интересам – например, при уничтожении иракской военной машины и саддамовского государства. Здесь наш национальный интерес приоритетнее международной стабильности. В действительности, сознаем это или нет, мы уже предпринимаем меры для усиления хаоса, когда содействуем демократии, рыночным реформам, кода развиваем средства массовой информации через частный сектор».

В другой статье («Теория хаоса и стратегическое мышление») он продолжает свою мысль, предлагая использовать теорию «управляемого хаоса» для распространения ценностей демократии: «Наша национальная безопасность будет иметь наилучшие гарантии, если мы посвятим наши усилия борьбе за умы стран и культуры, которые отличаются от нашей. Это единственный путь для построения мирового порядка, который будет иметь длинный период (хотя, как мы видим, никогда нельзя достичь абсолютной постоянности) и будет глобально выгодным».

О чем идет речь - Теория хаоса и стратегическое мышление

Научные достижения толкают нас за пределы ньютоновских концепций в экзотическую теорию хаоса и самоорганизованую критичность. Эти новые направления научных изысканий возникли лишь в течение последних 30 лет. Говоря в двух словах, они утверждают, что структура и стабильность находятся внутри самой видимой беспорядочности и нелинейных процессах. С тех пор, как научные революции в прошлом изменили сущность конфликта, для американских стратегов будет жизненно важным понимать происходящие изменения. С одной стороны это важно с технологической точки зрения: новые принципы производят новые виды вооружений как, например, квантовая теория и теория относительности сопровождали появление ядерного оружия. Мир зачастую представляется нам как место, полное противоречий и беспорядка и мы ищем такие рамки, которые наполнят его смыслом. Эти рамки были полностью установлены физическими науками, подобно тому, как в 18 веке бытовало мнение, что движение небесных тел подобно работе огромного часового механизма. Научные достижения, кроме того, показывают нам новые пути понимания окружающей среды и могут подразумевать инновации по решению политических дилемм. Несмотря на желание стратегического сообщества ухватиться за технологические преимущества, которые можно извлечь из изменений, вполне возможно адаптировать эти достижения для стратегического мышления. Эта статья лишь поверхностно касается технических преимуществ, вместо этого акцентируя внимание на концептуальных аспектах.

Сейчас осуществляется революция, которая может изменить стратегическое мышление. Горько-сладкая правда состоит в том, что эта революция имеет мало общего с "новым мировым порядком", установленным после окончания Холодной войны и успешной операции "Буря в пустыне". Настоящая революция происходит в науке, и ее влияние может изменить как характер войны, так и эталоны стратегического мышления. Наше внимание пока еще заострено на краткосрочной международной реорганизации. Будучи захваченными этим переходным моментом, мы упускаем эпохальное.

Научные достижения толкают нас за пределы ньютоновских концепций в экзотическую теорию хаоса и самоорганизованую критичность. Эти новые направления научных изысканий возникли лишь в течение последних 30 лет. Говоря в двух словах, они утверждают, что структура и стабильность находятся внутри самой видимой беспорядочности и нелинейных процессах. С тех пор, как научные революции в прошлом изменили сущность конфликта, для американских стратегов будет жизненно важным понимать происходящие изменения. С одной стороны это важно с технологической точки зрения: новые принципы производят новые виды вооружений как, например, квантовая теория и теория относительности сопровождали появление ядерного оружия.

Вторая, и более фундаментальная причина необходимости понимания изменений в науке состоит в том, что наше восприятие реальности основывается на научных парадигмах. Мир зачастую представляется нам как место, полное противоречий и беспорядка и мы ищем такие рамки, которые наполнят его смыслом. Эти рамки были полностью установлены физическими науками, подобно тому, как в 18 веке бытовало мнение, что движение небесных тел подобно работе огромного часового механизма. Научные достижения, кроме того, показывают нам новые пути понимания окружающей среды и могут подразумевать инновации по решению политических дилемм. Несмотря на желание стратегического сообщества ухватиться за технологические преимущества, которые можно извлечь из изменений, вполне возможно адаптировать эти достижения для стратегического мышления. Эта статья лишь поверхностно касается технических преимуществ, вместо этого акцентируя внимание на концептуальных аспектах.

Неприятие стратегическим сообществом новых парадигм является данью власти нынешних установок. Специфическая парадигма, которая проникла в современное Западное сознание, лучше всего описана в ньютоновском мировоззрении. Она детерминистская, линейная, связана с взаимодействием объектов и сил, и ориентирована на последовательные изменения. Эта единственная точка зрения на мир повлияла на все сферы человеческой деятельности. Один комментатор очень четко подметил: "другие науки поддерживают механицистское... видение классической физики как четкое описание реальности и моделируют свои теории в соответствии с нею. Всякий раз, когда психологи, социологи или экономисты хотят приблизиться к научности, они естественно обращаются к базовой концепции ньютоновской физики".Как одна из социальных наук, военная наука сталкивается с такими же предпосылками. Будет вполне верным сказать, что эта специфическая дисциплина механики - наука движения и действия сил и тел - захватила наше воображение.

Почему же механицистское мировоззрение настолько сильно блокирует стратегическое мышление? Часть ответа мы найдем в том факте, что военная и политическая науки напрямую развивались как науки 18 и 19 столетий, в соответствии с ростом значения классической физики и математики. Эйнштейн описывает этот дух эпохи так: "великие достижения механики во всех отраслях, ее потрясающий успех в развитии астрономии, применение ее идей к совершенно иным проблемам, нематематическим по своей сути, все это способствовало становлению убеждения в то, что возможно описать все природные феномены в терминах обычных сил между не допускающими каких-либо изменений объектами".

Кроме того, имеются и более реальные причины. Попросту говоря, бой - это механика. Ни для кого не будет удивлением то, что военная стратегия загнана в механицистские рамки. С тех пор как национальная стратегия часто заимствует метафоры сражения - мирная "агрессия", Холодная "война", кампания по строительству государства-нации - опять же, не удивительно, что национальная стратегия отражает это же предубеждение. Политика - это продолжение войны лингвистическими средствами.

Второй причиной столь длительного влияния механики является ее доступность. В предыдущем столетии физика (включая ее подраздел механику) и химия сделали большие шаги по сравнению с другими областями науки. Биология находилась в младенческом состоянии до конца 19 века, а открытия, представляющие теорию относительности Эйнштейна еще были в будущем. Ньютоновская механика, наоборот, прочно утвердилась в конце 17 века.

Наконец, это механицистское мировоззрение было обнадеживающим, так как утверждало, что в мире происходят поочередные изменения. Это давало надежду стратегам на то, что череда событий может быть предугадана, если будут открыты основополагающие принципы и будут известны те варианты, которые могут быть применимы. Поэтому не будет сюрпризом тот факт, что современные военные теоретики прочно и подсознательно следовали механицистской парадигме. На уровне военной стратегии, принимая во внимание Клаузевица , язык книги "О войне" разбивает механицистские основы: трение, массу, центры гравитации и т.д. Или взять Жомини , который потряс основы геометрии поля боя. Или, возьмем современный пример и рассмотрим выдержку из инструкции Пентагона по планированию национальной безопасности: "Окончание Холодной войны может быть описано как монументальный сдвиг тектонических плит, высвобождающий основные силы, которые безвозвратно перестраивают стратегический ландшафт".

С тех пор как это механицистское мировоззрение получило распространение, оно никогда не ослабляло своей хватки. В результате получается застой, связанный с неопределенностью основ наших многих стратегических дилемм. Консерватизм, внутренне присущий истэблишменту национальной безопасности, комбинируется с пониманием необходимости внимательности к основным вопросам войны и мира и унылыми теоретическими новшествами. Революция в стратегии, основанная на механицистском устройстве реальности, имеет твердо фиксированное положение, а провокационные доктрины последнего столетия стали ее ограничивающими догмами.

Но в действительности ли это является проблемой? Конвенциональные войны по общему признанию были во многом утверждены Клаузевицем, Лидделом Гартом и другими людьми этого рода. Так называемая революция в военном деле до 1945 г. была представлена лишь в изменениях механического преимущества. Моторизованная война, например, увеличивала варианты выбора цели для атакующих войск, но все еще подлежала анализу в стиле Клаузевица. ВВС сместили сражение к настоящему третьему измерению, но не устранили саму парадигму. Также повышение разрушительности и точности оружия сохранили классические рамки толкования войны. На национальном стратегическом уровне мы находим их применимыми для определения стратегического "баланса" между Востоком и Западом, а также сохранения и реформирования альянсов, которые имеют аналоги в механицистских рядовых построениях прошлых столетий.

Но из этого мы можем извлечь лишь неприятный комфорт: так как мир становится более сложным, традиционные теории менее способны на объяснения. Разрыв между теорией и реальностью существует на уровнях и национальной и военной стратегии. В военном отношении, количество вооружений и разновидности войн, разработанные в прошлый век, недостаточно подходили к классической стратегии. Новые вооружения разработать относительно легко, но трудно внедрить в рамки доктрины. Биологическое и ядерное оружие являются двумя такими примерами. Конечно, и сам процесс сражения беспорядочен. В армейской доктрине сейчас открыто говорится: "Боевые действия высокой и средней интенсивности хаотичны, интенсивны и очень разрушительны... Операции в основном будут иметь линейный характер".

В основной иерархии растущая сложность международных отношений урезает комфортные допущения классической стратегии. Можем ли мы наверняка описать во всей полноте и разнообразии наше международное окружение в традиционных терминах баланса силы, полярности или сдвига тектонических плит? Механицистское мировоззрение хорошо, но оно недостаточно хорошо. Ежедневные заголовки газетных статей неприятно напоминают насколько сверхупрощенными являются эти модели.

Не только классическое стратегическое мышление пытается описать конфликт в линейных, причинно-следственных терминах, оно вынуждает нас упростить сложные ситуации к нескольким основным вариантам. По традиции мы рассматриваем стратегическую мысль как взаимодействие ограниченного количества факторов, в основном военных, экономических и политических. Более удовлетворительные дискуссии расширены до факторов окружающей среды, технологического развития и социального давления. Но даже этот список пока еще не может отразить всю сложность международных дел: где место религии и идеологии, к чему отнести негосударственных акторов, таких как террористические движения, где наднациональные акторы в лице глобальных корпораций, и какую роль играют эти лица и организации? Кроме того, так как растут глобальные коммуникации, прогрессирует экономическая взаимозависимость и распространяется демократия, количество политического влияния экспоненциально возрастает. К комплексности добавляется ускоряющийся темп принятия решений. Мы приближаемся к честному пониманию международного окружения и должны признать, что оно нелинейно и, к сожалению, интерактивно. Это сильно затрудняет анализ: "нелинейность означает, что акт игры ведет к изменению правил".

Наш ежедневный опыт в качестве политиков оценивает это растущее понимание. Мы каждый день несемся сломя голову наперекор напоминаниям о несовершенстве и произвольности. Классическое мировоззрение называет это "трением" и уводит в сторону в качестве запутанности хорошо продуманных планов политиков. С другой стороны, становится ясным, что "трение" - это основное определение, а не придаток государственных дел. Чтобы сохранить наши стратегические парадигмы в рабочем состоянии, мы научились игнорировать такое положение. Жизнь все еще слишком сложна, чтобы описать или объяснить ее взаимодействием нескольких простых переменных.

Нам необходимо изменить метод, который мы используем для осмысления стратегии. Это не очень приятная задача. Стратегическое мышление прошедших столетий не предоставляет достаточно пространства для инноваций. Как мы продемонстрировали, наши стратегические рамки базируются на механицистских предположениях классической физики. Если мы начнем с других предположений, инкорпорируя другие научные парадигмы, мы сможем увидеть появление более продуктивных стратегических принципов. Сдвиг рамок не является панацеей - война и дипломатия остаются востребованными и опасными, как и ранее - но если мы хотим вырваться из текущей аналитической стагнации, мы должны признать предположения, которые пронизывают нашу стратегическую культуру и открывают нам новые рамки.

Дисциплина хаоса

Новая наука о хаосе, лежащая в тревожной границе между физикой и математикой, определяется четкими ключевыми принципами:

Теория хаоса прилагается к динамическим системам - системам с очень большим количеством подвижных компонентов; внутри этих систем существует непериодический порядок, по внешнему виду беспорядочная совокупность данных может поддаваться упорядочиванию в разовые модели; подобные "хаотические" системы показывают тонкую зависимость от начальных условий; небольшие изменения каких-либо условий на входе приведут к дивергентным диспропорциям на выходе. тот факт, что существует порядок, подразумевает, что модели могут быть рассчитаны как минимум для более слабых хаотических систем.

Вращение Земли вокруг Солнца не является хаотичным. Небольшое изменение в орбитальной скорости может лишь чуть-чуть изменить путь вращения. Наоборот, столб дыма, уходящий в атмосферу хаотичен по своей природе. Какое-то время он идет ровно вверх, а затем резко разбивается в турбулентную массу завитушек, изгибов и зигзагов. Кажется, что эти петли не следуют какому-то определенному порядку, однако при прослеживании, математическое моделирование обнаруживает регулярные модели. Небольшое изменение скорости потока дыма сформирует совершенно другую группировку завитушек и потоков - однако и второй поток дыма приведет к математически регулярным моделям.

"Хаос" - это не совсем удачное выражение для такой дисциплины. Слово вызывает ассоциации с бесформенностью и чистой случайностью, которые осложняют концептуальную задачу. "Нелинейная динамика" менее перегруженный и более описательный термин, но хаос это широко употребляемый научный ярлык, так что мы будем применять именно это слово.

Парадигма хаоса не противоречит классической парадигме. В действительности, теория хаоса происходит их классической физики и математики, но она превосходит их. Классический подход описывает линейное поведение отдельных объектов; теория хаоса описывает статистические тенденции очень многих взаимодействующих объектов.

Как эта наука может быть применима для стратега? Как минимум ее применение может осуществляться на двух уровнях. На материальном уровне технологические инновации, которые эксплуатируют теорию хаоса, изменят основы войны. На теоретическом уровне, она предлагает новые основы стратегического мышления.

В терминах промышленности, теория хаоса окажет эффекты, которые посредством изменения нынешнего применения технологии, изменят методы ведения военных дел, также как и через развитие новых типов вооружений. Информационная теория, разведка и военные технологии, основанные на этих науках, будут трансформированы. Один исследователь утверждает, что хаотическое непостоянство "является слишком особенным, что делает возможным понимание". В конце концов, робототехника сделает большие шаги, и теория хаоса сможет помочь нам продвинуться в разработке боевых роботов. Список для применения не имеет ограничений: распространение эпидемий, метеорология, аэронавтика и криптология - одни из тех, которые сразу приходят на ум. Ядерная бомбардировка может стать более точной, придавая теории хаоса возможность моделировать нестабильную турбулентность. Постядерная экология также является темой, весьма хорошо адаптируемой к нелинейному анализу, и будущие разговоры о ядерной зиме будут заключать в себе принципы хаоса. Криптология является особым случаем танталовых мук, а теория хаоса дает возможность узнать, что то, во что мы верили как в случайное, не всегда может быть чисто случайным.

Отступая от темы технологии, теория хаоса имеет определенно другое применение для поля боя. Исследователи на протяжении десятилетий бессмысленно наблюдали на многие факторы, которые заключают в себе хаос сражения. Один аналитик - Трэвор Дюпой , разработал гигантскую математическую модель, которая пыталась проанализировать сражение через взаимодействие множества переменных. Эта Кванторная Модель Анализа Решения направлена на сравнение "относительной боевой эффективности двух противоборствующих сил во время исторического сражения, с помощью определения влияние переменных окружающей и операционной среды на боевую мощь двух оппонентов". Кроме того, что Дюпой фокусировался на исторической модели, он подразумевал, что ее можно просчитать. Если это так, то такие применения просто мучительны: командиры могут подсчитать свои шансы на успех в сражении и систематически идентифицировать слабые места. Уходя от проблемы субъективности, базовая ошибка в этой модели состоит в том, что она линейна, когда сам процесс сражения явно нелинейный и иррегулярный. Теория хаоса однозначно вполне способна привести концепцию Дюпоя к амбициозному финалу.

На теоретическом уровне мы видим устрашающее количество докторов наук, пытающихся понять модели войн в истории. В 1972 г. Дж. Дэвид Сингер и его окружение провозгласили о том, что выявили регулярность в скачках глобального насилия на протяжении 150-летнего периода - "Выясняется довольно точная периодичность с доминантой высшей точки примерно в 20 лет" - так же как и пик начала войн приходится на март и апрель.Целью исследования Сингера было использовать периодичность как ключ к факторам, которые приводят к росту насилия. Другие авторы соединили модели конфликта с "длинными циклами мирового лидерства" ( Модельски ), моделями стабильности полюсов ( Уолтс ) и с волнами циклов экономического благоденствия и упадка Кондратьева (различные авторы). Как и с моделью Дюпоя, теория хаоса может послужить инструментом, который трансформирует эти субъективные дела от кабинетных игр в предсказывающие модели. Исследователи хаоса уже нашли неожиданные паттерны в несравнимых социальных феноменах, таких как уровень цены на хлопок и распределение национального дохода США. Этот признак универсальности - принцип, что различные нелинейные системы имеют внутренне идентичные структуры, является также и принципом теории хаоса.

Также остается немало исследований, которые нужно произвести в отношении применения теории хаоса к операционному и тактическому анализу. С одной стороны, процесс сражения повсеместно известен как неупорядоченное явление и поэтому поддается нелинейному анализу. С другой стороны, в боевых действиях принимает участие ограниченное количество действующих лиц, как мы их определяем это, в основном, одна сила против другой; следовательно, уровень театра военных действий, вероятно, выпадает из теории хаоса, которая описывает поведение большого количества акторов. Кроме того, командиры прилагают большие усилия для того, чтобы заставить вооруженные силы действовать и взаимодействовать в линейном, механицистском и поочередном порядке. Такие изобретения как иерархия званий, воинская дисциплина, структура подразделений, военные традиции и структурированный порядок операций служат для обеспечения регламента и устранения беспорядочного поведения. Это в дальнейшем ограничивает динамизм систем и подразумевает, что теория хаоса может иметь лишь ограниченное применение на уровне военной стратегии. В действительности же является ли сражение хаотичным или нет? На этот вопрос можно дать два полноценных ответа. Один состоит в том, что процесс боя рассматривается как исключительно хаотичный, но модерируемый организованной системой с различными степенями успешности, как было уже указано ранее. Вторая возможность состоит в рассмотрении процесса боя как исключительно линейного и нехаотичного, и утверждает, что беспорядочным является индивидуальное восприятие боя. В любом случае, эти вопросы приведут к новым исследованиям.

Критический порог

Настоящая ценность теории хаоса находится на высшем уровне - в сфере национальной стратегии. Хаос может изменить метод, с помощью которого мы рассматриваем весь спектр человеческих взаимодействий, и в котором война занимает лишь особую часть. Международная среда является превосходным примером хаотической системы. Интригующее место теории хаоса - "самоорганизованная критичность" - превосходно соответствует ей в качестве анализа. Бэк и Чен дали следующее определение самоорганизованной критичности: "Большие интерактивные системы постоянно путем организации доводят себя до критического состояния, в котором небольшое событие может запустить цепную реакцию, которая может привести к катастрофе... Несмотря на это, композитные системы производят больше небольших событий, чем катастроф, а цепные реакции всех размеров являются интегральной частью динамики... Кроме того, композитные системы никогда не достигают равновесия, но наоборот, эволюционируют от одного метасостояния (т.е. временного состояния) к следующему".

В IBM исследуют эту теорию применяя песочные кучи: песчинки складывают одна к одной до тех пор, пока в результате критического состояния последняя не создаст лавину. После такого катастрофического перераспределения система становится относительно стабильной до тех пор, пока не происходит следующая перегруппировка.

Интересно, что в политической науке существует ряд метафор, которые намекают на критичность. Представление международного кризиса в качестве "пороховой бочки" является наиболее распространенным. Нужно отдать должное, с одной стороны эта метафора довольно точна: распространение огня в лесу является четким примером хаотической системы и моделировалось Баком, Ченом и Тангом. Как бы то ни было, идея пороховой бочки - как взрывоопасного объекта, ожидающего поднесения спички - кратко передает динамическую природу международных отношений. Новейшей метафорой является концепция "спелости", как ее называет Хаас и др. Эта точка зрения на международные переговоры состоит в том, что некоторые диспуты неразрешимы по ряду причин до тех пор, пока не пройдет определенное время и они не "поспеют". Следовательно, ключ к успешным переговорам лежит в определении и эксплуатации этого критического состояния.

Есть ли рамки, в которых может быть лучше описано переустройство миропорядка, чем самоорганизованная критичность? Метафора "тектонических плит", базирующаяся на классическом подходе неверна. Она заявляет о первоначальной стабильности, разрушенной из-за перестройки некоторых основных сил. Вся сложность ситуации в воображении читателя улетучивается. В последние годы СССР представлял похожий случай для исследования. Классические рамки принуждали нас мыслить в простых терминах борьбы за власть: ельцинские популисты, горбачевские реформаторы и консерваторы. Классический подход имеет уклон к стабильности и статус кво, тогда как только при относительно спокойных условиях классические стратегические и дипломатические принципы остаются рабочими. Поэтому мы и увидели повторяющиеся угрозы "советского хаоса" со стороны пугливых дипломатов и осторожных политиков. Согласно традиционной точке зрения распад СССР был началом приближения катастрофы, из-за чего нужно было обеспечить сплоченность и сильный центр. Самоорганизованная критичность, наоборот, показывает нам огромное разнообразие акторов в критическом состоянии, которое неизбежно будет прогрессировать в сторону временной стабильности после катастрофического переустройства. Здесь нет необходимости в стабильности в отношении применения модели: критическая точка зрения на "советский хаос" является частью объяснимого процесса. Критичность приветствует подъем республик и падение союзного правительства как предусловие нового, продуктивного и метастабильного плана.

На международной арене традиционная модель приводит нас к переоценке нашего влияния на события и обесценивает все возможности, но основные игроки продолжают иметь решающее влияние на события. Парадигмы хаоса и критичности, наоборот освещают диспропорционные эффекты, которые могут спровоцировать небольшие акторы. Немецкий физик Герд Айленбергер отмечает: "Cамые мизерные отклонения в начале движения могут привести к огромным различиям позднее - другими словами, крохотные причины могут вызвать непропорциональный эффект спустя определенный интервал времени. Безусловно, нам известно из повседневной жизни, что это иногда случается; исследование динамических систем, которые нам демонстрируют это, типичны для естественного процесса".

Далее теория хаоса показывает, что эти отклонения являются самоорганизующимися; что они производятся самой динамической системой. Даже при отсутствии внешних потрясений успешная комплексная система включает в себя факторы, которые толкают систему за пределы стабильности, в турбулентность и переформатирование.

Сейчас возникают волнующие вопросы: является ли теория хаоса лишь соответствующей метафорой для описания этих взаимодействий или эти взаимодействия в действительности следуют скрытым законам хаоса? Эта метафизическая головоломка находится за гранью области этой ограниченной статьи; но интуиция, разум интеллекта подразумевают, что второе толкования является верным.

Родоначальники концепции, конечно же, предвидели применение в вопросах безопасности: "во всей истории, войны и мирное взаимодействие могут оставить весь мир в критическом состоянии, в котором конфликты и социальные волнения расползаются подобно лавинам". Вспомним пример, рассматриваемый ранее: конец Холодной войны сравнивался со сдвигом тектонических плит. Какие рамки устанавливают более четкий базис для стратегии? Механицистские рамки выглядят так, будто говорится, что плиты в данный момент сдвинулись и мы пребываем в неопределенном периоде стабильности, в котором мы можем однозначно перестроить новый мировой порядок. Критичность описывает динамический процесс, сомнительно стабильный, который даже сейчас связан со строительством, которое относится к следующему периоду катастрофического переустройства.

Метафизическая точка зрения слишком произвольна и упрощенна для международных дел. Мы должны начать с точки, которая начинается с беспорядка, переустройства, является свойственной и неотвратимой для комплексных интерактивных систем. Мир обречен быть хаотичным, потому что многообразие акторов человеческой политики в динамической системе в большей степени имеют разные цели и ценности.

Механицистская парадигма поощряет нас искать причины главных изменений во внешних факторах. Она постулирует базовую инерцию, заложенную в системе до тех пор, пока не начнет действовать какая-то сила извне. Критичность, наоборот, является самоорганизующей. Система работает в сторону главного изменения как результат небольших, в основном игнорируемых событий. Первая Мировая война представляет известный пример самоорганизующей критичности. Убийство эрцгерцога в неприметном балканском городишке инициировала мировую катастрофу, приведшую к гибели 15 миллионов человек и эффект от которой чувствуется и по сей день.

Ливан может являться примером постоянной критичности. Его местонахождение в центре конфликта народов на протяжении столетий, его вымученная география, ожесточенные этнические, религиозные и клановые антагонизмы дают немного надежд на стабильность и предикабельность. Работая в классических стратегических рамках США ввязались в стычку в 1982 г. перебросив туда морских пехотинцев для создания баланса в этой ситуации и разделения оппозиционных сил. Как заметил командующий морпехами: "Мы ходили по лезвию бритвы". Исходное предположение состояло в том, что США могли бы быть нейтральной, стабилизирующей силой. Система в критичности, тем не менее, не предполагает нейтральной почвы и не оставляет надежд на перманентную стабильность. Единожды попав в нее, ты находишься в ней, как мы поняли после катастрофы, в которой 241 морпех погибли от взрыва бомбы террористов.

Переформатируя стратегическое мышление

Среди беспорядка мы не лишены стратегии. Теория критичности не ограничивает стратегов, а выдает им такие основы, которые помогают им объяснить фасцинирующий мировой беспорядок. Как только мы начнем четкое описание того, что нас окружает, мы попадем в позицию, в которой можно создавать стратегии, продвигающие наши интересы. Для создания таких стратегий мы должны начать с определения факторов, которые формируют критичность. Вот ряд возможностей:

Изначальная форма системы Лежащая в основе структура системы Единство акторов Энергия конфликта индивидуальных акторов

Рассмотрим эти факторы по порядку:

Изначальная форма, которая является контурами системы с самого начала, влияет на дальнейшее развитие системы: посткатастрофический результат закладывает основу для последующих действий. В нашей песочной куче наклоны и бугры после схода лавины влияют на формирование нового конуса. В международных отношениях изменение границ после Второй мировой войны не могут повлиять на формирование последующего курса событий.

Опять же, в песочных терминах песчинки падают на поверхность, циркулярную плоскость: это лежащая в основе структура. Эта базовая структура или матрица, помогает определить формирование песочной кучи. В международном отношении, лежащая в основе структура может являться факторами, которые представляют окружающую среду и географию. Близость Кувейта к Ираку является фундаментальным фактом, который формирует всю последующую политику в этом регионе. Поставка воды является примером лежащего в основе фактора окружающей среды.

Единство определяет уровень, с которого начинается переустройство. Влажный песок имеет иную динамику, чем сухой. То же верно и в отношении идеологических или этнических гомогенных систем, которые имеют отличную динамику от мультиэтнических или имеющих несколько идеологий обществ. На военном уровне, сдерживание и контроль над распространением вооружений служит укреплению единства между государствами. Укрепление единства не препятствует критичности; это лишь значит, что прогрессия критичности замедлена.Неэффективные договоренности создают ложное единство - иллюзию, что переустройство находится под эффективным управлением.

Лига Наций заключила договор по поддержке глобальной коллективной безопасности (1920), пакт Келлога-Бриана , направленный на отказ от ведения войны (1928), Ялтинская конференция по обустройству международного порядка после Второй мировой войны (1945) и подобная бредовая дипломатия являются случаями ложного единства.

В итоге, каждый актор в политически критических системах производит энергию конфликта, активную силу, которая провоцирует смену статус кво, участвуя, таким образом, в создании критического состояния. В нашей международной системе, эта энергия проистекает от мотиваций, ценностей и возможностей специфических акторов, будь это правительства, политические и религиозные организации, или частные лица. Эти акторы стремятся изменить статус кво мирными или насильственными методами, и любой один курс приводит состояние дел к неизбежному катаклизменному переустройству.

Теория хаоса диктует условия, что она слишком сложна для того, чтобы делать долгосрочный прогноз. Сложность увеличивается с количеством акторов в системе и продолжительностью желаемого прогноза. Находясь на стартовой позиции, мы должны проявлять подозрительность к долгосрочным прогнозам. Избежать этой порочной склонности нелегко. Мы цепляемся за веру в то, что могут быть карты, которые выведут нас из темного леса международных отношений. Но, возможно, поможет иная метафора: Мы должны вместо этого смотреть на фонарь с коротким лучом, освещающим наш путь, который поможет изменить наш мелкий ход на большие шаги.

Не противоречит ли этот аргумент успеху нашей политике сдерживания, являющейся самым крупным бриллиантом из короны долгосрочного стратегического мышления? Эта политика, с ее предписанием для "безальтернативных контрсил в любой точке где (коммунистические враги) подают сигналы вторжения", представляет собой чисто механицистскую точку зрения на вопросы национальной безопасности. Конвенциональная мудрость, если рассматривать распад Советской империи, говорит, что политика сдерживания работает. Но если просмотреть отчеты, не скажем ли мы что та же самая политика дала нам Вьетнам - с ужасно ограниченными целями и непреодолимыми ограничениями по ведению войны, а также привела нас к пораженческой поддержке авторитарных режимов от Ирана до Никарагуа и Филиппин? Не могли бы мы достичь более хороших результатов за боле низкую цену, если бы мы были более гибкими, плавая между островов порядка в глобальном море политического хаоса?

Сейчас, когда мы отошли от сдерживания, начинаются разговоры о правильной концепции полярности - является ли мир многополярным, однополярным или триполярным, он уже более не двуполярный. Эти разговоры являются примером того, как мы не замечаем очевидных вещей. В политическом плане мир имеет слишком много и различных акторов, чтобы осмыслять его в терминах полярности. Мы еще пытаемся использовать метафору из механицистского лексикона, дающего нам комфортабельно ощущение, что мы действительно понимаем новый мир.

Мы отчаиваемся в нашем желании иметь структуру, таким образом, раздувая привлекательность "нового мирового порядка", "стратегического консенсуса" и "мирных дивидендов". Будут ли партизаны нового мирового порядка подражать ошибкам политики сдерживания, заставляя нас принимать глупую политику преследования иллюзорной долгосрочной стабильности? Мы уже можем принести в жертву больше, чем мы знаем, для того, чтобы преследовать эту новую стабильность: обусловив "Бурю в пустыне" одобрением ООН мы ограничили наши будущие военные возможности. Большинство в Конгрессе, среди американцев и в международном сообществе будет ожидать от ООН разрешения в качестве легитимизирующей предпосылки для будущего применения американских военных сил. Печально, что попытка создать новый мировой порядок посредством международной легальности позволила Саддаму Хусейну сохранить неповиновение и укрепиться, в том числе, посредством репрессий против курдов.

Наш интерес к структуре также помогает объяснить Западное желание контролировать вооружения. Даже когда режим контроля над вооружениями имеет декларативную форму и не имеет военного применения, как в случае конвенции от 1972 г. по биологическому и химическому оружию, есть вера в то, что простое, декларативное существование угрозы поможет предотвратить ужасы, связанные с применением этого оружия. Американцы освящают "процесс" контроля над вооружениями как благой сам по себе, независимо от стратегической ситуации или достоинства соглашений.

Эффективные соглашения могут замедлить прогресс системы в сторону критичности, но мы индульгируем в иллюзии, если верим в то, что возможна абсолютная стабильность. В международных делах вся стабильность преходяща. Международное окружение представляет собой динамическую систему, состоящую из акторов - наций, религий, политических движений, экологий - которые сами по себе являются динамическими системами. Нас, кроме того, волнует то, что мы несем непосредственные политические расходы для того, чтобы достичь стабильности в будущем: шансы на то, чего мы не получим согласно заключенной сделке. В действительности, "стабильность" как и "присутствие", "создание государства-нации" и даже "мир" - это цель без контекста. когда подобные цели продвигаются как политические, они выдают себя как неадекватность или лицемерие - вспомним советскую семью "миролюбивых" народов - лежащие в основе стратегии. Стабильность - это не более чем последствие и ни когда не может быть целью.

Тогда как извлечь преимущества из критичности? Настоящей целью национальной стратегии является формирование широкого контекста вопросов безопасности, направленного на достижение в конце желаемого состояния с мягким сдвигом. Сейчас то время, когда мы захотим отложить создание критического состояния, это время, когда мы будем поощрять его и искать пути переустройства. Насколько известно всем, кто работает в сфере международной политики, о формирующих событиях легче мечтать, чем их делать. Мы мало что можем сделать с изначальной формой или лежащей в ее основе структурой. Здесь нужно иметь в виду историю, географию и окружающую среду. Наши политические усилия должны сфокусироваться на достижении сплоченности и смягчении конфликтной энергии. В международном плане, такие конструкты как военные блоки, экономические соглашения, торговые протоколы и другие правила в основном создают сплоченность внутри системы. Однако, более обещающий, но более пренебрегаемый путь к достижению желательных международных изменений лежит в индивидууме.

Конфликтная энергия заложена в основы человеческих свойств с того момента, когда индивидуум стал базовым блоком глобальных структур. Конфликтная энергия отражает цели, ощущения и ценности индивидуального актора - в сумме, идеологическое обеспечение каждого из нас запрограммировано. Изменение энергии конфликта людей уменьшит или направит их по пути, желательному для наших целей национальной безопасности, поэтому нам нужно изменить программное обеспечение. Как показывают хакеры, наиболее агрессивный метод подмены программ связан с "вирусом", но не есть ли идеология другим названием для программного человеческого вируса?

С этим идеологическим вирусом в качестве нашего оружия, США смогут вести самую мощную биологическую войну и выбирать, исходя из стратегии национальной безопасности, какие цели-народы нужно заразить идеологиями демократического плюрализма и уважения индивидуальный прав человека. С сильными американскими обязательствами, расширенными преимуществами в коммуникациях и увеличивающимися возможностями глобального перемещения, вирус будет самовоспроизводящимся и будет распространяться хаотическим путем. Поэтому наша национальная безопасность будет иметь наилучшие гарантии, если мы посвятим наши усилия борьбе за умы стран и культуры, которые отличаются от нашей. Это единственный путь для построения мирового порядка, который будет иметь длинный период (хотя, как мы видим, никогда нельзя достичь абсолютной постоянности) и будет глобально выгодным. Если мы не сможем достичь такого идеологического изменения во всем мире, у нас останутся спорадические периоды спокойствия между катастрофическими переустройствами.

Материальное применение этого анализа резко увеличивается в поддержку Информационного агентства США, Фонда содействия демократии и других программ образовательного обмена из частного сектора. Эти программы заложены в сердце агрессивной стратегии национальной безопасности. И наоборот, мы должны реагировать настолько по-оборонному, насколько это возможно. Настоящее поле битвы в сфере национальной безопасности является, говоря, метафорически, вирусным по природе. На уровне индивидуального выбора нас атакуют определенно деструктивные напряжения, особенно, склонность к наркотикам. Что такое склонность к наркотикам, как не деструктивное поведение вируса, который распространяется в эпидемических масштабах?

Интуитивная сердцевина

Мир открыт для самых различных опытов и если мы заявляем о примате какой-то одной научной парадигмы над всеми остальными как основании стратегического мышления, мы должны действовать нереалистично. Каждые рамки предлагают уникальные возможности для проникновения в суть вопроса и искусство стратегии выбирает наиболее известный метод для данной ситуации. Стратегия традиционно описывается как прочная железная связь причин и следствий. Сегодняшняя ситуация в национальной стратегии показывает, что этот Железный Век проходит и мы должны выработать более охватывающее определение стратегии: не просто согласование средств и целей, но согласование парадигм со специфическими стратегическими вызовами. Это дает немного смысла для определения целей и выбора наших средств до тех пор, пока мы не достигнем четкой репрезентации реальности, за которую мы боремся.

Если мы открыты для разнообразных научных установок, мы можем выработать более дееспособные принципы стратегии, чем та, которой мы пользуемся сейчас. На операционном уровне мы можем ожидать, что принципы, связанные с вооружениями будут продолжать развиваться, если мы понимаем теоретические принципы, дающие развитие этим вооружениям. На высшем уровне мы должны понимать факторы, которые диктуют условия, из-за которых такая комплексная и динамическая система как СССР будет меняться, и работать более точно над трансформацией. Мы можем многому научиться, если рассматривать хаос и перегруппировку как возможности, а не рваться к стабильности как иллюзорной цели в самой себе. Все это предполагается, если мы сможем превзойти механицистские рамки, которые все еще доминируют в стратегическом мышлении.

В заключение мы должны определить ограничения любых рамок, даже контррамок хаоса, и отдать должное иррациональному и интуитивному. Стратегическое мышление покоится на научных парадигмах, которые обращаются к математике, языку наук. Истина математических систем, поэтому превращает метафору в наши стратегические концепции. Однако один математический принцип из всех является для нас самым важным - это теорема неполноты Гёделя : «Любая формальная система аксиом содержит неразрешенные предположения». В нашем мире есть неопределенный набор проблем, которые не имеют формально логических ответов. Есть проблемы, которые не возможно решить в каких-то определенных рамках. Эта теорема отмечает ограничения на применение роботов в военных действиях, ограничения на исследования операций и научного запроса в качестве прикладного для войны или, в действительности, для любой дисциплины. Мы должны принять тот факт, что война и стратегия, как и все предприятия, которые ищут описание и предсказание креативного поведения, будут содержать неразрешимые парадоксы. Ядерное сдерживание может быть этому примером: угроза разрушения ради сохранения. Цитата со времен Тита : "мы разрушили деревню для того, чтобы спасти ее" является еще одним примером.

Парадоксальным образом, с тех пор, как мы только достигнем стратегических основ, которые логически последовательны и предоставляют всестороннее предсказывающее описание войны, мы больше не сможем полностью доверять этим основам. Простыми словами Колина Пауэла , мы не можем "заставить неприятные факты выстроить на путь правильного решения".

Любые основы включают ограничения, которые могут быть превзойдены лишь с помощью специфических характеристик человеческого интеллекта, который физик Роджер Пенроуз относит к "мгновенному приговору интуиции", неотделимого от людского рассудка. Однако после всего этого есть взгляд Клаузевица : "мерцание внутреннего света ведет нас к истине".

Великий удар стратегии вырисовывается из этой интуитивной сердцевины. Пока еще стратеги не должны жить лишь вдохновением. Вдохновение без поддержки строгого анализа становится авантюризмом. Такие интуитивные подарки должны идти в паре с эффективными теоретическими основами. Теория хаоса уникально подходит для предоставления таких основ. Она может подвигнуть нас вести реалистичную политику в постоянно изменяющуюся эпоху, и открыть запоздалое освобождение стратегического мышления.

http://spkurdyumov.narod.ru/mann.htm

Чтобы прочитать, откройте вкладку

Едва ли можно было ожидать иного от американца, ориентированного на инструментализацию любого знания, являвшегося в 1990-х годах штатным сотрудником Государственного департамента, а в настоящее время занимающего должность старшего советника по международным делам Exxon Mobile. Однако для многих отечественных мыслителей именно факт ангажированности Стивена Манна оказался более важным, чем содержательная часть его теории «управляемого хаоса». Тем более, что в «нулевые» годы, когда Россия ожидала проникновения «оранжевого вируса» в свое евразийское подбрюшье, Манн работал политическом лоббистом каспийских нефтяных проектов, а еще ранее он занимал должность посла в Туркменистане. Вполне естественно, что России было не слишком комфортно сознавать, что где-то рядом с ней в самом чувствительном месте сидит специалист по хаосу, чем-то руководит и кого-то консультирует...

Российские оппоненты американского советника

Одним из главных российских критиков теории «управляемого хаоса» в российском интеллектуальном истеблишменте стал Сергей Кургинян. Еще в 1990 году под его редакцией вышел сборник статей «Постперестройка», в котором говорилось об организованном в СССР «управляемом хаосе», провоцируемом лавиной криминала и ростом фашистской угрозы.

В настоящее время Сергей Ервандович активно использует метафору «управляемого хаоса» для критики деятельности администрации США на мировой арене. С его точки зрения, Соединенные Штаты отказались от идеи создания нового мирового американского порядка в пользу принципа управляемого хаоса на планете, который может помочь им сохранить глобальную гегемонию. Едва ли, считает он, можно объяснить чем-то иным, как специальным продуцированием хаоса такие действия администрации США как помощь ХАМАС в борьбе за власть в Палестине, отказ от поддержки режима Хосни Мубарака в Египте и Муамара Каддафи в Ливии, что означает скорый триумф исламистов в Северной Африке и деструкцию национальных государств.

США, по мнению Кургиняна, все более отказываются от роли Рима в новом мировом порядке, принимая на себя роль нового Карфагена в мировом беспорядке.

Аналогичную точку зрения отстаивает и отечественный геополитик Александр Дугин. В телефонной беседе с одним азербайджанским экспертом он говорил, что согласно новой стратегии национальной безопасности «в приоритетах Америки значится дестабилизация внутренней ситуации в любом случае, во всех обществах, которые, как говорится, находятся за пределами социумов, строго интегрированных в американский мир».

США не ставят себе цели достичь предопределенного результата, они не желают предложить альтернативную стабилизирующую общественно-политическую модель. Они, следуя теории Стивена Манна, занимающегося подрывной деятельностью на Каспии, формируют постмодернистскую империю, в одних регионах которой допускается возможность управляемости, а в других – нет. Российская Федерация, полагает Дугин, вместе с Турцией и Ираном, входит в «зону потенциального хаоса» как государство, которое не может быть безболезненно интегрировано в панамериканское пространство. Вследствие такого развития событий современная Россия стоит перед грозным испытанием, поскольку США готовы запустить в нее вирус революции.

С еще более инструменталистских позиций теорию «управляемого хаоса» рассматривает директор русских исследований МГУ Андрей Фурсов. Он полагает, что «управляемый хаос» это программа хаотизации зоны Северной Африки Соединенными Штатами, которые более не способны эту зону контролировать. Одновременно с задачей недопущения усиления в регионе влияния какой-либо иной державы США решают еще одну задачу – продвижение собственной модели организации политической системы, поскольку под влиянием хаоса в Северной Африке и на Ближнем Востоке можно ожидать рост беспорядков в Китае и Евросоюзе (последний под влиянием этих беспорядков распадется).

Теория «управляемого хаоса» также была использована для объяснения существующего миропорядка российским экономистом и философом Александром Неклессой. Однако в отличие от Сергея Кургиняна, использующего данную теорию для бичевания пороков миропорядка, и Александра Дугина, раскрывающего тайны американской закулисы, для Александра Неклессы теория «управляемого хаоса» это инструмент описания новой реальности, «мира контролируемого и управляемого хаоса». В этой реальности США являются господствующей мировой державой. Однако господству этому может быть положен конец.

Критический срок – 2015-2020 гг., именно в этот период США будут пребывать в наименее благоприятном положении. Для того чтобы сохранить свое положение, им необходимо действовать на опережение, начать выстраивать «опорные площадки» для «системы управления турбулентными процессами на планете, которая идет на смену прежней структуре международных связей» (одной из таких опорных площадок является война в Афганистане). С точки зрения Неклессы, такая система должна носить название глобальной динамичной системы мировых связей. Ее характерные черты – гибкость и нестационарность.

Фейковая демократия и управляемый хаос

«Мы знаем, в каком мире мы живем», - сказал как-то в раздумье В.В.Путин, и взял долгую паузу, а потом перешел к другим темам. А ведь это очень интересно, и, вообще-то, всем нужно знать, в каком мире мы живем, а не только президентам.

Эксперты иногда говорят о том, что в США разработана доктрина «управляемого хаоса». «На смену старой колониальной концепции «разделяй и властвуй» пришла современная доктрина «управляемого хаоса». Экспортировать удобнее не демократию (точнее, демагогию), не революции напрямую, а хаос – и национализм есть проводник его». Но что из этого, по большому счету, следует? – этот вопрос как-то обходят в политологических рассуждениях. Сия недоговоренность вопиёт, и пора на нее пролить свет Божий…

Этой весьма гнусной, вообще-то, доктрины, ни одна страна в мире как бы не придерживается. Зато есть другая политическая доктрина, которая всячески пропагандируется, и взята на вооружение США и всем прогрессивным Западом – распространения в мире «демократии как власти народа» и ее непреходящих ценностей. Если же мы посмотрим на политическую действительность, то увидим, как на наших глазах погружается в хаос громадный Ближневосточный регион мира, а также увидим попытки дестабилизации других стран мира, под лозунгом приближения их к демократии. Примечательно, что все эти страны принадлежат к второму-третьему, не западному миру, стараются проводить независимую политику и придерживаться национальных, а не глобальных, то есть западных ценностей.

Даже из этих простых наблюдений логично предположить, что одна из этих доктрин является фейковой (фальшивой – англ.), а именно - «демократическая», в то время как «управляемый хаос» - это настоящая внешнеполитическая стратегия США и его доверенных сателлитов.

Казалось бы, не велико открытие, что демократическая фальшивка прикрывает реальную экспансионистскую политику Запада, что «западная демократия» – это власть международных американских корпораций и финансистов – об этом давно и многие говорят, но демократический миф «власти народа» тем не менее живет и процветает: он стал своего рода новым Богом! Вспомним, совсем недавно мы (наши отцы) верили в «коммунизм – светлое будущее человечества»: оказалось, что это миф. Аналогично, многие верят сегодня в «демократию – власть народа», вот на их вере и держится демократический миф, и американская политика «управляемого хаоса».

В связи с этим представляет интерес механизм выдачи фейка «демократии» за «власть народа». Мировое лидерство США и Запада не сегодня установилось, но вчера, в эпоху противоборства с СССР, оно осуществлялось по-другому, через глобальный военно-полицейский контроль своей части земного шара. Симулякр (копия, имитация, чучело – Википедия) «демократической власти народа» родился в идеологическом противостоянии Запада и СССР, и после успешного применения этого «троянского коня» против СССР, возник, конечно, соблазн продолжить скакать на нем по белу свету.

Однако, симулякр сам по себе «не работает» - его требуется постоянно стимулировать – подогревать разного рода кампаниями. В СССР он подогревался борьбой за права диссидентов, сегодня эта стратегия получила развитие в виде моделей «мягкой силы», «гражданского общества», «борьбы за права» друзей Запада, которые на практике имеют целью «оранжевую» революцию. Наиболее емкое из этих понятий – «мягкой силы»: СССР пал, как мы помним, без войны.

Со временем стратегия «мягкой силы» вошла в противоречие с жесткой военно-полицейской доктриной: зачем держать войска, базы, содержать ставленников по всему миру, когда свои интересы в мире можно достигать информационно-диверсионно-революционными технологиями? Поддерживать всегда слабых против сильных, чтобы они убивали друг друга как можно больше, и, таким образом, предотвращать появление в мире любых центров силы без прямого военного вмешательства. В конце концов, верх взяли экономические аргументы: ноша мирового полицейского становилась для США и Запада все более неподъемной.

И на смену полицейской статической модели мировой стабильности в конце ХХ века пришла модель динамической стабильности, которую называют также стратегией «управляемого хаоса». На практике «динамическая стабильность» выражается в инициировании раскола и междоусобицы в независимых государствах, или проводящих слишком независимую политику, и поддержке прозападных сил против государственных.

В обстановке такого «управляемого хаоса» при помощи Запада под флагом «демократии» совершается «оранжевая революция» и к власти приводится американский ставленник. Когда США выражают озабоченность жертвами междоусобицы среди мирных жителей - это крокодиловы слезы. Им «жалко» только в телеэфире и только тех, кого можно выдать за сторонников «демократии». Все остальные – статистика.

Если страна, даже тесно связанная с Западом, начинает требовать слишком много суверенитета, например, над своей нефтью (Ливия), или просто не подчиняется «законным требованиям» Запада (Югославия), у нее сразу обнаруживаются проблемы с демократией. И в ход идет «мягкая сила», а затем, если потребуется, и военная. (В Сирии переход ко второй фазе «завис», в связи с вето России и Китая в Совбезе ООН.) Вот у монархий Персидского залива никаких проблем с демократией нет – пока они довольствуются ролью американских марионеток.

Напомним четыре базовых принципа создания «управляемого хаоса», который выведен совместно в Институте сложности в Санта Фе (США), РЭНД Корпорейшн, Freedom House и других глобальных организациях:

1 – действия должны организовываться с использованием новых технологий (телефоны, Интернет, социальные сети) и мобильных инициативных групп, носить экспрессивный и молниеносный характер;

2 – необходимо объединить усилия всех оппозиционных сил против действующего политического режима и лично его лидера;

3 – для обеспечения эффективности революции необходимо наличие «агентов влияния», в первую очередь, из числа представителей силовых структур и госаппарата, которые, стремясь к деньгам, власти или под угрозой международного трибунала могут обеспечить смену режима;

4 – для создания массовости протестным выступлениям необходимо формирование стихийных «безлидерских» движений, объединяющих представителей самых разных слоев населения, по различным причинам недовольных действующей властью. В назначенный «день Х» они, благодаря все тем же социальным сетям, выводятся на улицы для участия в массовых акциях.

Учитывая, что единственным объединяющим их фактором является недовольство нынешним режимом, эти образования после достижения цели (переворота) так же легко распадутся, как и сформировались.

Очевидно, что фейковая «демократия» является важнейшим элементом «управляемого хаоса», обеспечивающая как бы «легитимность» западным мастерам провокаций, манипуляций и революций. Чтобы его «разоружить», необходимо развенчать миф о «демократии»: никакая это не власть, никакого народа, ни в Америке, ни в Европе, ни в России, ни на Ближнем Востоке. Это всего лишь механизм управления народом правящего класса, который сложился в западном мире. Пока он для Запада достаточен, перестанет устраивать – установят какой-нибудь другой механизм, очень может быть - диктатуру, контуры которой, кажется, очертил бывший сотрудник ЦРУ Эдвард Сноуден – электронную матрицу-тюрьму. Если разоблачить демократический миф не удастся, то американская экспансия через «управляемый хаос» устремится к мировому господству.

http://topwar.ru/32425-feykovaya-demokratiya-i-upravlyaemyy-haos.html

Чтобы прочитать, откройте вкладку

Как следствие стабильность превращается в динамическую категорию, превентивно регулирующую негативное развитие событий. Обратной стороной глобальной динамичной системы мировых связей становится умножение числа недоурегулированных конфликтов, а значит, и нарастание хаотизации всей системы международных отношений. Вследствие этого рождаются новые субъекты мировой политики, для которых существующие институты публичной политики и демократии утрачивают прежнее значение. Для борьбы с ними создается новая глобальная иерархия (Большая восьмерка, НАТО и т.п.), которая своими действиями только умножает количество таких новых субъектов мировой политики.

Можно ли управлять без хаоса?

Очевидно, что для российских исследователей, за небольшим исключением, теория «управляемого хаоса» выступает не в качестве обладающей значительным эвристическим потенциалом объяснительной модели, позволяющей государству найти верный путь развития в бушующем океане мировой политики, но опасной выдумкой ангажированных Госдепом и ЦРУ ученых-обществоведов, поставивших себе целью утвердить господство США над миром в целом, и над Россией в частности.

Российскими аналитиками не принимается во внимание, что теория «управляемого хаоса» является в первую очередь теорией, а уж во вторую – программой конкретных действий. Справедлива эта теория или ошибочна – другой вопрос. Проблема в том, что никто не размышляет над тем, насколько и в самом деле управление осуществляется в современном мире посредством усиления, а не ослабления социальной энтропии.

Критиками теории совершенно упускается из вида тот факт, что любые изменения и трансформации, продуцируемые системой, в соответствии с теорией «управляемого хаоса», продуцируются внутри самой системы и, что важно, самой системой. Иными словами, система не может произвести никакую трансформацию, которая не была бы в ней изначально, в виде потенции, заложена и которая бы не нашла своих носителей в виде тех или иных акторов, действующих внутри самой системы. Если мы хотим добиться трансформации системы в нужную для себя сторону, мы по неизбежности усиливаем в ней уровень хаоса, а потом пытаемся создать внутри него нужный нам порядок. Разумеется, сама система может и должна этому воздействию сопротивляться.

Другое дело, что использование синергетических моделей часто служит оправданием для элементарных провалов в работе тех организаций и структур, которые пытаются управлять процессами во всем мире. Поэтому на теорию надо отвечать концептуально, а вину за политические неудачи и глупости не следует сваливать на Максвелла и Пригожина.

http://www.terra-america.ru/priklyucheniya-odnoi-teorii.aspx