Знаете ли вы, что такое “литературный проект”? Это когда один человек пишет по заказу другого, а этот другой приписывает себе авторство. Феномен “литературных негров” (по-английски “ghost writers” — писатели-привидения) хорошо известен во всем мире. Александр Дюма-отец, например, держал целую конюшню литературных помощников, которые по его указаниям делали заготовки, а затем мэтр проходился по сырью своим волшебным пером, и материал начинал сверкать и искриться.

Но, наверное, нигде практика литературных проектов не достигала такого размаха, как в Советском Союзе. Едва ли не вся гигантская целина национальных литератур поднималась могучей ратью бойких московских литераторов, которые от имени национальных дарований поточным методом гнали поделки, призванные наглядно продемонстрировать, как пышно расцвела культура малых народностей под солнцем советской власти.

И неосведомленным читательским массам только и оставалось, что дивиться плодовитости и политической грамотности какого-нибудь Джамбула: не успеют задуть новую домну в Череповце, как у него уже готова целая поэма, прославляющая подвиг доблестных металлургов; одержана очередная победа в битве за урожай – прыткий акын опять тут как тут.

Псевдоавторам оставалось только предаваться бесконечным сидениям во всевозможных президиумах, да неумеренному употреблению внутрь горячительных напитков. Зато те, кто писал под их именем, имели хлеб с маслом, а то и с икрой. Иной раз они даже не утруждали себя поисками реальных “писателей”, а попросту выдумывали их  — так, например, был соткан из воздуха Сулейман Стальский. Надо признать, лихо придумано, одно имя чего стоит – почти Сталин! (Интересующимся этой темой рекомендую прекрасный роман Феликса Розинера “Некто Финкельмайер”).

Но, конечно, вершиной подобных махинаций была карьера Михаила Шолохова, который, судя по всему, за всю свою жизнь не написал ни единой строчки. Нельзя не восхищаться дерзновенным замыслом компетентных органов, из малограмотного алкоголика вылепивших писателя с мировым именем и даже добывших для своего гомункула Нобелевскую премию по литературе. И все же, ничуть не умаляя величия подвига бравых чекистов, приходится признать, что он меркнет в сравнении с куда более грандиозной мистификацией, которую по праву можно назвать литературным проектом тысячелетия. Имя его — Вильям Шекспир.

Наверное, нет в истории культуры более крупной фигуры. Шекспира единодушно прославляют как величайшего поэта и драматурга, чуть ли не единственного гения в современной истории, кого можно поставить в один ряд с гигантами античности. Вот уже четыре с лишним сотни лет, как по всему свету идут его пьесы, на всех языках мира влюбленные заучивают наизусть его сонеты. А в англоязычной культуре Шекспир вообще занимает уникальное место как один из главных творцов современного английского языка, создавший несколько тысяч неологизмов и новых фразеологических оборотов, и сверх того введший в языковый оборот множество библейских высказываний и афоризмов.

Вокруг Шекспира возникла целая индустрия, о нем написаны тысячи книг и ученых трудов, исследованиями его творческого наследия занимается целая армия литературоведов, из его биографий можно составить немалую библиотеку. Между тем о нем практически ничего не известно. А те крохи, что дошли до нас, внушают весьма серьезные сомнения насчет того, что скромный провинциальный бюргер по имени Вильям Шакспер и был гениальным автором 38 великих драматических произведений и 154 сонетов, которые, по мнению выдающегося американского литературоведа Говарда Блума, не только составляют основу “канона западной культуры”, но фактически сами и есть этот канон.

Доподлинно известно, что исторический Вильям Шакспер родился в Стратфорде-на-Эйвоне в апреле 1554 года в многодетной семье лавочника и олдермена Джона Шакспера. В ноябре 1582 года юный Вильям, которому едва минуло восемнадцать, женился (видимо, по принуждению) на беременной от него Энн Хатауэй, на восемь лет его старше. Она родила ему троих детей, из которых две дочери пережили отца.

В 1592 году Вильям Шакспер подался в Лондон, где стал актером, а впоследствии и пайщиком популярной театральной труппы. В 1604 году он вернулся домой и до самой смерти практически безвылазно жил в родном Стратфорде, с успехом занимаясь коммерцией и ростовщичеством. За эти 12 лет он лишь однажды съездил в Лондон – но не по литературным делами, а чтобы выступить свидетелем на суде.

Умер он 23 апреля 1616 года и был похоронен на местном кладбище. На его надгробном камне высечена безвкусная стихотворная эпитафия в духе сентиментальных открыток, которыми во дни моей молодости торговали во всех киосках “Союзпечать”. Как сейчас помню: рожь с васильками и надпись “Пусть так тихо цветет наша дружба с тобой, как во ржи золотой василек голубой”. Прямо скажем, поэзия не шекспировского уровня.

Сведения о жизни “Эйвонского лебедя” базируются лишь на горстке документальных свидетельств – лаконичной записи в приходской книге о крещении новорожденного Вильяма Шакспера, аналогичных записях о крещении трех его братьев и двух сестер, его собственном бракосочетании и рождении у него 26 мая 1583 года дочери Сюзанны, а 2 февраля 1585 года — близнецов Хэмнет и Джудит, а также нескольких судебных бумаг и договоров купли-продажи. И больше ничего.

Вот и вся документальная основа биографии Вильяма Шакспера. Многочисленные подробности, которыми уснащены его жизнеописания, выданные на-гора плодовитыми шекспироведами, все до одного просто-напросто придуманы, взяты с потолка, высосаны из пальца. Не от хорошей жизни авторы всех этих пудовых томов заполняют свои произведения всевозможными увертливо-условными оборотами вроде “вероятно”, “нетрудно предположить …”, “можно себе представить …”, “скорее всего”,  “должно быть” и т.п. Сочинителям приходится напрягать всю свою фантазию и изощряться, ибо фактов в их распоряжении нет.

Наиболее значительный из сохранившихся документов – это завещание Вильяма Шакспера, составленное за месяц до его кончины. Но вместо того, чтобы пролить свет на тайну его личности, завещание лишь поднимает новые вопросы. Начать с того, что этот трехстраничный документ написан не самим завещателем, а его стряпчим. Это сухой, юридически вполне грамотный документ, изложенный обычным суконным канцеляритом. В нем приводятся распоряжения  Вильяма Шакспера в отношении принадлежащего ему имущества.

Главными наследницами названы обе дочери. Жене, с которой Шакспер явно не ладил, была отказана лишь “вторая по качеству кровать”. Среди тех, кого отметил завещатель, фигурируют три актера из его старой труппы, но не упоминается ни один литератор, хотя в ту эпоху были приняты велеречивые обращения к собратьям по цеху. Опять-таки в нарушение обычая нет и выражений благодарности высокопоставленным покровителям и благодетелям, которые многократно упоминаются в произведениях Шекспира — в первую очередь граф Саутгемптон, лорд Рутленд и леди Пембрук.

В документе приводится детальная опись имущества, подлежащего распределению между наследниками. Но среди кроватей и прочей мебели, предметов домашнего обихода и кухонной утвари вы будете тщетно искать музыкальные инструменты или книги. В ту пору книги представляли большую ценность, нередко их даже приковывали цепями к письменному столу, чтобы не вводить во искушение друзей и родственников. Поэтому нельзя себе представить, чтобы автор завещания по забывчивости не упомянул о них в своем последнем распоряжении.

Причина их отсутствия гораздо прозаичнее – у Шакспера не было ни одной книги.  Да и откуда им было взяться? Его родители и дети не знали грамоте, сам он, судя по всему, тоже был не из больших грамотеев. Его апологеты говорят, что он, дескать, брал книги взаймы у знакомых. Кто знает, может быть, и так. Но если состоятельный коммерсант Шакспер был книгочеем, он вполне мог позволить себе покупать книги, однако же это не пришло ему в голову.

Неизвестно даже, умел ли он как следует читать. В Стратфорде в то время существовала школа, для сына уважаемого олдермена двери ее были открыты. Поэтому логично считать, что Шакспер ее посещал. Но даже самые ярые стратфордианцы (сторонники традиционной теории о тождестве Вильяма Шакспера и Вильяма Шекспира) не отрицают, что этим его образование и ограничилось.

Не упоминаются в завещании и рукописи, хотя 18 пьес Шекспира (включая, например, “Юлий Цезарь”, “Укрощение строптивой” и “Антоний и Клеопатра”) на момент его смерти еще только ждали публикации. Трудно себе представить, что выдающийся писатель не позаботился о своем духовном наследии.  Но от фактов не отвернешься: в завещании ни слова о рукописях. Единственные рукотворные следы, оставленные стратфордцем, – его подписи под документами. Однако и они не проливают света на загадку их владельца, наоборот — только еще больше сгущают тьму вокруг этой загадочной личности.

Одного взгляда на эти корявые, старательно нацарапанные неумелой рукой каракули достаточно, чтобы заключить, что они никак не могли принадлежать человеку, чье литературное наследие достигает едва ли не миллиона слов. Подпись «Шекспира» неуверенно выводила по буквам рука, явно не привычная к перу. Более того, все его подписи отличаются друг от друга — верный признак отсутствия навыка чистописания, который всегда вырабатывает характерный почерк. Стоит отметить также, что мистер Шакспер подписывался либо как “Шакспер”, либо как “Шакс”, но ни одна из его шести известных подписей не соответствует орфографически имени, под которым выходили в свет печатные произведения Вильяма Шекспира.

Поразительно и то, что смерть Шакспера прошла в Лондоне абсолютно незамеченной – ни строчки публичного соболезнования или выражения скорби, ни единого упоминания о кончине человека, которому приписывают авторство стихотворных и драматических произведений, пользовавшихся огромной популярностью среди современников. Это особенно удивляет, учитывая, что пышные прославления почивших в бозе коллег были приняты в литературных кругах того времени.

В Библиотеке Конгресса хранится бестселлер 1622 года под названием “Истый джентльмен”. На страницах 95-96 мы находим в нем список крупнейших поэтов елизаветинской эпохи, наиболее выдающихся мастеров слова и тонких мыслителей “Золотого века, которому подобного вряд ли можно ожидать когда-либо в последующие века”, пишет автор “Истого джентльмена” Генри Пичем.

Палец скользит по перечню. Ба, знакомые все лица, которые узнает любой знаток шекспировской эры. И только одного имени в списке нет – имени Вильяма Шекспира. Наверное, простая оплошность, которая была впоследствии устранена? Но нет, и во втором издании, вышедшем в свет в 1627 году, Шекспир не упомянут. Нет его ни в третьем издании (1634 г.), ни в четвертом (1661 г.), когда он уже прочно обосновался в каноне англоязычной литературы.

Опустить Шекспира из списка ведущих литераторов елизаветинской эпохи равносильно тому, чтобы исключить из истории русской литературы Пушкина. Оплошность издателя? Но Генри Пичем ревностно относился к своим обязанностям и подобной небрежности проявить никак не мог. Может быть, он придерживался прогрессивных убеждений и сбросил Шекспира с корабля современности, упредив русских кубофутуристов начала XX столетия? Нет, насколько известно, революционных настроений за Пичемом не водилось.

Тогда, может быть, он просто не знал, кто есть кто в отечественной литературе? И это исключено. Генри Пичем десятки лет вращался в кругах, говоря современным языком, лондонской творческой интеллигенции, дружил со многими писателями и был в курсе всего, что происходило в мире искусства. Он даже поставил свое имя на эскизах костюмов к постановке шекспировского “Тита Андроника” в знак своей близости к автору. Почему же он не включил Вильяма Шекспира в свой список? Не потому ли, что знал, кто истинный автор произведений, выходивших под этим именем?

Наконец, еще один непостижимый факт: после Шекспира не осталось архива. Не одного черновика, ни единого наброска, ни страницы ссылочного материала — ровным счетом ничего. Правда, у стратфордианцев на все есть универсальный аргумент-дубина, которой они наотмашь разят супостатов-скептиков: Шекспир — гений, которому было по силам то, что недоступно простым смертным. Он был такой великий, что весь свой архив держал в голове и творил прямо начисто. Это ли не доказательство громадных масштабов его несравненного дарования?

Что тут скажешь?… Вот и у Шолохова тоже не было ни строчки архива, и по той же самой причине, утверждают его поклонники: ему он был просто не нужен. Мало ли что в истории не было писателя, который не оставил бы после себя груду черновиков, заметок и справочных материалов? А вот наш Шолохов прекрасно обходился без них. Потому что гений, неужели не понятно?! Не чета всяким там пушкиным, толстым да достоевским, которые шагу не могли ступить без бумажки.

Но самое главное даже не в этом. Творчество почти  всегда в той или иной мере автобиографично: авторы обычно пишут о том, что им близко и знакомо. Книги непременно так или иначе отражают личность их авторов, служат зеркалом их души. Тут-то и загвоздка: скромный, бесцветный мистер Шакспер из Стратфорда, “незаметный, непритязательный обыватель”, по характеристике Гарольда Блума, никак не совмещается с образом небожителя, блистательного мастера пера, гениального поэта и драматурга Вильяма Шекспира.

Никому не придет в голову усомниться в том, что пушкинские или толстовские произведения написаны именно Пушкиным и Толстым. А вот авторство Шолохова с первого дня вызвало серьезные сомнения – настолько не совмещался образ писателя, чье могучее дыхание ощущается на каждой странице “Тихого Дона”, с убогим масштабом личности человека, названного автором романа.

Точно так же скупые факты и слухи о современниках Шекспира Кристофере Марло, Эдмунде Спенсере или Бене Джонсоне полностью гармонизируют с их произведениями. “О жизни Данте мы знаем почти так же мало, как о жизни Шекспира, — писал Пабло Милано. – Но соответствие между личностью Данте и его произведениями настолько очевидно, что никаких других доказательств его авторства и не требуется”. А вот обстоятельства жизни и калибр личности Вильяма Шакспера совершенно несопоставимы с произведениями, носящими его имя. Недаром Эмерсон сетовал на то, что ему никак не удается “привести жизнь Шекспира в соответствие с его творчеством”.

Стратфордский мистер Шакспер никогда не выезжал за пределы Англии, не имел практически никакого образования, не знал языков, книгами и музыкой не интересовался, занимался в основном коммерцией. В то же время автор шекспировских произведений должен был великолепно знать античную и современную литературу и историю, французский и итальянский языки, не говоря уже о латыни, глубоко разбираться в садоводстве, юриспруденции, музыке, геральдике, он должен был досконально знать придворную жизнь, бывать за границей и быть тонким знатоком и ценителем аристократических видов спорта – тенниса, боулинга и соколиной охоты.

Взять, например, Италию, которую Шекспир избрал местом действия более десятка своих пьес. Известно, что за всю свою жизнь мистер Шакспер ни разу не выезжал за границу, да и по Англии он особенно не путешествовал, ограничившись лишь двумя поездками между Лондоном и Стратфордом. Откуда же его глубочайшее, в мельчайших деталях знание Италии?

Придумана такая гипотеза: дескать, Шекспир любил посещать портовые таверны и внимательно прислушиваться к разговорам исколесивших все моря и океаны матросов. И все, что ему удавалось услышать, укладывалось в необъятные кладовые его несравненной памяти.

Легко представляю себе эту сцену. “Должен вам сказать, любезный мистер Смит, — говорит заплетающимся языком один морской волк другому, — что история Генуи разворачивается под знаком смертельной вражды двух наиболее видных семейных кланов этого города”. А его собеседник, икая и покачиваясь, замечает в ответ: “Помилуйте, дорогой мистер Джонс, — а знаете ли вы, что в 1575 году традиционная вражда между Сиеной и Ломбардией настолько обострилась, что привела к кратковременной войне между ними?»

Ну конечно, о чем еще, как не об итальянской политике, могут беседовать в портовом кабаке пьяные матросы, только что сошедшие на берег по возвращении из дальнего плавания? А притаившийся за соседним столиком Шекспир – нет, не записывает, ибо писать он, как мы уже знаем, не большой мастак, — а ловит на лету и накрепко запоминает каждое слово. Возможно, все на самом деле именно так и было, хотя крайне сомнительно.

Гораздо проще и логичнее допустить, что автор  “Ромео и Джульетты” и “Венецианского купца” сам путешествовал по Италии и писал на основании личного опыта. А его знание Италии просто поражает. Даже три классические “итальянские ошибки” Шекспира на поверку лишь подтвердили, насколько глубоко он знал эту страну.

Шекспира с давних пор упрекали в следующих промашках: в пьесе “Два веронца” герои путешествуют между Вероной и Миланом по воде, хотя ни тот, ни другой город не имеет выхода к морю; в “Укрощении строптивой” упоминается, что Бергамо – парусная столица Италии, а в “Зимней сказке” итальянский художник Джулио Романо назван скульптором.

Однако на поверку вышло, что ошибался не Шекспир, а его критики. В своей книге “Шекспир и Италия”, вышедшей в 1949 году, итальянский исследователь Эрнесто Грилло привел множество примеров того, насколько досконально великий англичанин знал Италию и ее культуру. В частности, он подтвердил, что во времена Шекспира многие города Северной Италии были соединены каналами, и из Вероны было проще всего попасть в Милан именно по воде, а в эпоху Возрождения Бергамо славился именно как центр пошивки парусов.

Что же касается Джулио Романо, он был не только художником, но также скульптором и зодчим. Об этом писал Джорджо Вазари в своей прославленной книге “Жизнеописания наиболее знаменитых живописцев, ваятелей и зодчих” , которая вышла в Италии в 60-е годы XVI столетия, но в Англии стала известна лишь много десятилетий спустя. Поэтому человек, который не бывал в Италии, вряд ли мог знать о многогранном таланте Романо, да и вообще о его существовании. Изучив творческое наследие Шекспира, Эрнесто Грилло пришел к твердому убеждению, что английский гений несомненно провел немало времени в Италии.

Многие литературные источники, использованные в “Венецианском купце”, “Отелло” и “Много шума из ничего”, в то время существовали только в подлинниках, а в английской школе, посещением которой, как мы знаем, ограничилось образование стратфордца, итальянский не преподавали. Между тем в пьесах Шекспира рассыпаны свидетельства того, что их автор не только знал итальянский язык, но и хорошо разбирался в его диалектах.

В “Венецианском купце” Шекспир демонстрирует глубокое знание тонкостей венецианского права и топографии Венеции. Например, персонаж пьесы Ланселот Гоббо назван по имени статуи коленопреклоненного горбуна “Гоббо ди Риальто”, у которой официально провозглашались новые законы республики. А откуда, например, Шекспир узнал о весьма специфичной итальянской процедуре бракосочетания, детально описанной в “Укрощении строптивой”? Опять, что ли, настырные моряки разнюхали и доложили?

Словом, не подлежит сомнению, что в творческом наследии “Великого Барда” нет ни следа от Вильяма Шакспера. Но если не он, то кто же тогда был Вильямом Шекспиром?

Вопиющее несоответствие между полуграмотным провинциальным бюргером – и великим писателем и поэтом, тончайшим стилистом и знатоком придворного мира, настолько било в глаза, что сомнения в авторстве стратфордца зародились еще в XVIII веке. Тогда же стали составляться списки возможных кандидатов на роль Шекспира. Их набралось более полусотни (что само по себе наглядно свидетельствует о беспрецедентном расцвете культуры в елизаветинскую эпоху).

(В этой связи уместно отметить роль личности в истории и в культуре. Умный и образованный государь, покровитель искусств, часто оказывался катализатором подлинного культурного взрыва. Буквально на пустом месте вокруг трона такого правителя возникает целое созвездие блестящих умов и талантов. Так было во Флоренции при Лоренцо Медичи по прозванию “Великолепный”, так было в Санкт-Петербурге при Екатерине Великой, и, конечно, так произошло в Лондоне при  Елизавете Английской.)

Большинство невольных претендентов на звание Шекспира, среди которых называли даже королеву Елизавету, ее соперницу Марию Стюарт, короля Якова I и автора “Робинзона Крузо” Даниэля Дефо, быстро отсеялось за отсутствием доказательств. Более серьезная заявка была сделана от имени двух других кандидатов — Франсиса Бэкона и Кристофера Марло, но и их притязания в конечном итоге оказались неосновательны.

Бэкон, в интеллектуальном отношении едва ли не наиболее яркая личность своей эпохи, был выдающимся философом и государственным деятелем. Однако ничто в характере строгого, сурового Бэкона, человека сугубо рационального, не склонного проявлять эмоции и мыслившего только логическими категориями, не указывает на возможность того, что он мог выступать автором легких шекспировских комедий. Не говоря уже о том, что Бэкон был по горло завален государственными делами, да к тому же много писал под своим собственным именем. У него просто не было досуга, чтобы творить еще и под псевдонимом. Помимо этого, сравнительный лингвистический анализ убедительно показал полное несходство стиля и языка Бэкона и Шекспира.

Точно так же не мог быть Шекспиром и Кристофер Марло – блестящий драматург и поэт елизаветинской эпохи, соперничавший с самим Шекспиром. Но и Марло не годится в “Великие Барды”. Еще с грехом пополам можно допустить, что ему было по плечу написать шекспировские драмы, но уж никак не комедии — слишком демонической личностью был Марло, слишком сильно он тяготел к мрачному и величавому. К тому же между Марло и Шекспиром тоже легко прослеживаются разительные отличия в словаре и стиле.

Да, не забыть, что авантюрист и забияка Марло был убит в трактирной драке еще в 1593 году. Версия марловианцев целиком построена на гипотезе о том, что его смерть была инсценирована, а сам Марло бежал во Францию, лег на дно и начал вторую писательскую карьеру под псевдонимом Вильям Шекспир. Красивая придумка, но не очень правдоподобная. Если придерживаться мудрого принципа “лезвия Оккама”, гласящего, что самое простое объяснение – всегда самое вероятное, к подобным теориям следует отнестись заведомо скептически.

Одно время большой популярностью пользовалась версия о том, что под псевдонимом “Вильям Шекспир” скрывалась группа писателей. Любители елизаветинской литературы развлекались, комплектуя и тасуя разные авторские коллективы. Но все эти теории рассеялись, как дым, когда компьютерный анализ неопровержимо показал: все шекспировские произведения написаны одним и тем же пером.

Так кто же все-таки выступал под маской Шекспира?

Израильский литературовед российского происхождения Зеев Бар-Селла, поставивший себе задачей установить, действительно ли Шолохов был тем, за кого он себя выдавал, начал свои изыскания с того, что составил перечень условий, которым должен был отвечать автор “Тихого Дона”. Бар-Селла, изложивший свои выводы в книге “Литературный котлован”, быстро пришел к заключению, что Шолохов не удовлетворяет ни одному из необходимых критериев.

Точно так же поступил в начале прошлого столетия и английский учитель словесности Томас Лони. Он много лет изучал шекспировские пьесы со своими учениками и с каждым годом все больше и больше убеждался в  том, что мистер Шакспер из Стратфорда в том виде, как его рисовала традиция, никак не мог быть блестящим аристократом, дух которого витает на каждой странице шекспировских произведений. В какой-то момент учитель решил взяться за дело серьезно и попытаться установить, кто скрывался под именем “Стратфордского лебедя”.

Подобно Бар-Селле (но за полвека с лишним до израильского литературоведа), английский учитель составил список необходимых качеств, которыми должен был обладать великий поэт и драматург: классическое образование, сочувствие Ланкастерам в Войне Алой и Белой Розы, тяготение к католицизму, аристократическое видение мира, глубокое знание придворных нравов, фундаментальная подготовка в области юриспруденции, двойственное отношение к женщинам (смесь влечения с отталкиванием), глубокое знание Италии, вкус к литературе, интерес к театру, музыке и спорту.

Свои выводы Томас Лони изложил в опубликованном в 1920 году исследовании под названием “Личность Шекспира установлена” (Shakespear Identified). Досконально изучив елизаветинскую эпоху и всех ее ведущих деятелей, автор исследования пришел к выводу, что лишь один человек отвечал всем перечисленным им требованиям:  Эдвард де Вир, 17-й граф Оксфорд. Прочтя книгу Лони, Зигмунд Фрейд, обожавший Шекспира и часто обращавшийся к нему за психологическими подсказками в своей врачебной практике, записал в дневнике: “Похоже, что стратфордцу практически нечем обосновать свои притязания, в то время как в пользу Оксфорда свидетельствует буквально все”.

Эдвард де Вир родился 12 апреля 1550 года в семейном замке в Эссексе. В возрасте двенадцати лет он потерял отца и был приказом королевы направлен в Лондон под опеку первого министра ее правительства сэра Вильяма Сесила (впоследствии лорда Бэрли).  Сэр Вильям в числе прочих почетных обязанностей занимал должность королевского опекуна, в его доме воспитывалось несколько осиротевших отпрысков знатных фамилий. Отрочество юного графа Оксфорда протекало в нелегкой обстановке.  Сложные отношения с опекуном наложили неизгладимый отпечаток на всю последующую жизнь впечатлительного подростка.

Домашнее воспитание де Вира, после смерти отца ставшего 17-м графом Оксфордом, было весьма насыщенным. Типичный день включал занятия по французскому, латыни, чистописанию, рисованию, каллиграфии и космографии, уроки танцев и богословия. Сверх этого он, как положено аристократу, много ездил верхом, упражнялся в стрельбе и фехтовании, увлекался соколиной охотой.

В возрасте девяти лет он поступил в Кембриджский университет, который и окончил пять лет спустя с дипломом бакалавра. Спустя два года юный граф получил степень магистра в другом прославленном университете – Оксфордском, а в 1567 году приступил к изучению права в одной из лучших юридических фирм Лондона.

Оксфорд с ранних лет славился своим мотовством, однако он тратился не только на предметы роскоши, но и на книги на английском, французском, итальянском языках и на латыни. По достижении совершеннолетия в 1571 году он занял фамильное место в Палате лордов и появился при дворе, где быстро выделился умом, остроумием, поэтическим даром, танцевальным искусством и атлетизмом  (он выиграл несколько придворных рыцарских турниров).

Молодой аристократ писал стихи по-английски и на латыни, проявлял повышенный интерес к театру, сочинял и ставил комедии для развлечения королевы и ее двора. Современники отмечали его живую, артистическую натуру, повышенную возбудимость, женственную чувствительность, сочетавшуюся с неукротимостью нрава и вспыльчивостью. В юном возрасте он заколол шпагой одного из поваров в доме Вильяма Сесила, и опекуну пришлось употребить все свое влияние, чтобы убедить суд признать убийство оправданным “актом самозащиты”.

В 1575 году двадцатипятилетний Оксфорд отправляется в путешествие по Европе, в основном по Франции и Италии, где он провел почти полтора года. Пик влияния молодого придворного пришелся на вторую половину 70-х годов. Но в следующем десятилетии звезда его стала закатываться. Елизавета охладела к своему давешнему фавориту, завистники стали плести против Оксфорда интриги, на него со всех сторон посыпались обвинения во всевозможных грехах, в том числе в мужеложстве.

К этому времени ему самому прискучила мишура придворной жизни. Он уже был немолод, здоровье его пошатнулось, он растратил почти все свое огромное состояние и пережил несколько трагедий в личной жизни. Погибли двое его детей, в том числе маленький сын-наследник титула, а в 1588 году, вскоре после очередных родов, умерла и его жена Энн – кстати сказать, дочь лорда Бэрли. К началу 1590-х годов Оксфорд удаляется от двора и всецело посвящает себя литературе, и в особенности театру. Именно в это время впервые в печати появляется имя “Вильям Шекспир”.

Из шекспировских пьес нетрудно слепить по кускам всю биографию Оксфорда.  Например, вскоре после смерти их отца его сводная сестра Кэтрин и ее муж Эдвард пытались оттягать у де Вира его титул и состояние, доказывая, что его родители не состояли в законном браке, и стало быть, он незаконнорожденный.

Если бы суд удовлетворил иск, 12-летний мальчик был бы выброшен на улицу без гроша и без имени, жизнь его была бы разбита. К счастью для Оксфорда, попытка недругов не удалась, но она оставила в его психике глубокий шрам на всю жизнь. Аналогичная ситуация составляет сюжетный стержень шекспировской пьесы “Король Иоанн”. Более того, во многих его произведениях наиболее живые и яркие персонажи – незаконнорожденные.

Оксфорд в молодости был чрезвычайно расточителен. Путешествуя по Европе, он настолько бездумно сорил деньгами, что вынужден был продать несколько своих имений. В комедии “Как вам это понравится” Розалинда упрекает Жака в том, что тот продал свои земли, чтобы расплатиться с долгами.

Действие всех “итальянских” пьес Шекспира происходит в городах, образующих маршрут путешествий де Вира – Венеция, Верона, Мантуя, Падуя, Сиена, Палермо. В “Укрощении строптивой” богача-отца главной героини Кейт зовут Баптиста Минола из Падуи. Его имя явно образовано из сочетания имен двух реальных лиц: венецианца Баптиста Негроне, у которого Оксфорд занял 500 крон, и другого кредитора английского мота — Паскуино Спинолы из Падуи.

Интересно, как освещаются у Шекспира предки Оксфорда. Один из них Джон де Вир, сторонник Ланкастеров в Войне Алой и Белой Розы (1455-1487 гг.), командовал армией Генри Тюдора (будущего короля Генриха VII) в решающей битве при Босуорте. Он выведен героем в 3-й части  “Генриха VI”. Зато другой предок – Роберт де Вир – вообще не упомянут в “Ричарде II”, хотя он был фаворитом короля. Но его гомосексуальная связь с монархом запятнала семейную честь. Если бы драматургом был мистер Шакспер, какое ему было дело до репутации дома Оксфордов? Другое дело, если пьесу писал прямой потомок сэра Роберта.

В “Мере за меру” Клаудио сажают в тюрьму за то, что от него забеременела Джульетта. Оксфорд, его любовница Энн Вавасор и их незаконнорожденный сын были заточены на некоторое время в Тауэр по приказу разгневанной королевы Елизаветы. Эмоциональный заряд пьесы направлен на разоблачение лицемерия Анджело, слывшего образцом строгой пуританской морали, но на поверку оказавшегося гораздо более тяжким грешником, чем человек, осужденный им на смерть.

Точно так же и Королева-Девственница, кичившаяся своими моральными устоями, на самом деле отнюдь не отличалась строгостью нравов. В частности, ходили упорные слухи, что Оксфорд одно время состоял любовником Елизаветы, по другой версии он был ее сыном. Во всяком случае, в 1586 году королева неизвестно за какие заслуги положила ему огромную по тем временам государственную пенсию в размере 1000 фунтов в год (на нынешние деньги это более 400 000 долларов), которую после ее смерти подтвердил король Яков I.

Во многих шекспировских пьесах проходит тема целомудренных жен, павших жертвами интриги, и их скорбящих вдовцов, часто мучимых угрызениями совести. Когда Оксфорд путешествовал по Европе, недруги распустили слух, будто его жена Энн ему неверна и родила дочь от любовника.  Оксфорд настолько разъярился таким поруганием своей чести, что в течение пяти лет запрещал ни в чем не повинной жене показываться ему на глаза, а после ее смерти в 1588 году долго мучился раскаянием. Образ поруганного достоинства и оскорбленной невинности, встающий из писем Энн де Вир своему мужу с мольбами о примирении, живо напоминает о Дездемоне и Офелии, которые, по всей вероятности, и были списаны с нее.

Мало кто оспаривает, что “Гамлет” — величайшая пьеса Шекспира, а ее главный герой – наиболее характерный “шекспировский” персонаж, в который великий драматург вложил всю свою душу и воплотил самого себя. При этом ни один другой шекспировский герой не напоминает Оксфорда в такой степени, как Гамлет. Восторженное описание Гамлета, которое Шекспир вложил в уста Офелии, буквально, слово в слово, совпадает с отзывами современников об Оксфорде.

Подобно Оксфорду, Гамлет начинает блестящую карьеру при дворе, завоевывает славу воина, мыслителя, острослова, законодателя мод, самой яркой звезды в блестящем придворном созвездии. Но вскоре прежний образ жизни ему прискучил, он разочаровался в мишурном блеске придворной жизни и пустился на всевозможные проделки, предназначенные замаскировать серьезность его целей.

Но на этом сходство Оксфорда с театральным персонажем не кончается. Отец Оксфорда, как и отец Гамлета, рано умирает, у обоих мать быстро выскакивает замуж, вызвав бурное негодование сына. По пути из Франции домой в 1576 году в Ла-Манше корабль Оксфорда захватывают пираты, которые, узнав его, сохраняют ему жизнь – все точно как в “Гамлете”. Подобно Оксфорду, Гамлет – знаток и любитель театра, учит своих актеров тайнам их мастерства. Гамлет говорит о детской театральной труппе – в 1580-х годах Оксфорд выступил спонсором именно такой труппы, которая приобрела известность как “дети графа Оксфорда”.

Гамлет жалуется, что убийца его отца Клавдий фактически лишил его наследства. Когда Розенкранц, который не знает обстоятельств гибели отца Гамлета, указывает ему, что король назвал Гамлета наследником престола, тот дает понять, что не желает ждать до бесконечности, чтобы вступить во владение тем, что ему принадлежит по праву. При этом Гамлет ссылается на английскую пословицу о том, что конь изголодается, пока трава вырастет. В 1576 году в письме лорду Бэрли из Сиены осаждаемый кредиторами Оксфорд жалуется своему опекуну на задержку с передачей ему законного наследства – земель, которые он хочет продать, чтобы расплатиться с долгами, и приводит именно эту пословицу.

Лорд Бэрли, опекун и тесть Оксфорда, и сам выведен в “Гамлете” в образе Полония. Этот факт был единодушно признан шекспироведами задолго до возникновения оксфордианской версии – уж слишком сильно повадками и характером отец Офелии смахивал на первого министра Елизаветы. А как объяснить вложенную в уста Гамлета едва ли не дословную цитату из “Наставлений”, написанных лордом Бэрли для своего сына? Роберт Сесил вполне мог показать отцовскую рукопись своему другу детства Оксфорду. Но мистеру Шаксперу из Стратфорда?

Подобных параллелей между творчеством Шекспира и жизнью графа Оксфорда найдено много десятков. В то же время, как ни напрягай воображение, нельзя представить себе, каким образом стратфордский Шакспер мог так досконально знать светские сплетни и подробности жизни блестящего придворного графа Оксфорда. Разве что допустить, что тот сам ему их рассказывал, как теоретизируют некоторые стратфордианцы.

Вообразим такую сцену. На лондонской улице сталкиваются Эдвард де Вир с Вильямом Шакспером. Завидев актера, граф кидается к нему и начинает его ласково журить: «Куда это ты, Вилли, запропастился? Совсем загордился, нехорошо. Ты вот что, заскакивай ко мне сегодня вечерком, посидим, покалякаем. Я тебе про Италию расскажу, или, если хочешь, что-нибудь из моей биографии”.

При некотором усилии воображения, наверное, можно поверить в существование феи, которая прилетает по ночам и забирает из-под подушки у детей выпавший у них молочный зуб, оставляя взамен монетку. Но вот что уж совершенно немыслимо вообразить, так это что сиятельный вельможа, отпрыск древнейшего рода Англии, который вел свою родословную с IX века и далеко превосходил в знатности королеву, мог состоять в приятельских отношениях с простолюдином, представителем презренной актерской профессии, запросто общаться с ним и распахивать перед ним душу.

То есть, как ни ломай голову, не существует рационального объяснения того странного факта, что мистер Шакспер был так хорошо осведомлен об обстоятельствах жизни Эдварда де Вира. Если, однако, допустить, что пьесы Шекспира писал Оксфорд, все становится на свое место.

На его авторство указывает и характерный угол зрения, под которым написаны все произведения Вильяма Шекспира – ракурс вельможи. Это не ускользнуло от зоркого взгляда Уолта Уитмена. Великий американский поэт писал, что пером, которым написаны шекспировские пьесы, явственно водила рука “хищного аристократа”.

Практически все герои Шекспира принадлежат к высшему сословию, причем показаны они изнутри, с полным пониманием их психологии и образа мышления, привычек, манер, стиля поведения и характерных проблем. Ни на секунду не возникает ощущения, будто автор лишь гадает, строит предположения о внутренней жизни своих героев.

А искусственность всегда чувствуется, когда писателя заносит в незнакомый ему пласт бытия. В начале 20-х годов знаменитый юморист Аркадий Аверченко немало потешался над пролетарскими писателями, которые тщились изображать знакомую им только понаслышке великосветскую жизнь и непроизвольно допускали один смехотворный ляп за другим. Например, “граф сбросил шинель на руки швейцару и строго приказал: “Смотри, чтоб не свистнули”.

Стратфордианцы объясняют такое проникновение в духовный мир аристократии тем, что Шекспир был “вселенским” писателем, великим сердцеведом, для которого были открытой книгой души всех его персонажей, даже королей. Но почему тогда простые люди у него – все как на подбор нелепые и смешные увальни, на которых он смотрит со стороны и свысока, даже не пытаясь проникнуть им в душу и ни в коем случае не отождествляя себя с ними?

Подобно тому, как рыба не “видит” воду, в которой плавает, мы обычно не обобщаем наши представления о своем круге, о том слое общества, к которому мы принадлежим. Себе подобных мы воспринимаем дискретно, как отдельных личностей, и редко замечаем характерные черты, которые мы делим с ними, включая манеру речи и акцент. В то же время представителей других социальных групп мы сваливаем в одну кучу и осознанно или неосознанно выделяем у них именно те черты, которые отличают их от нас.

В этом смысле Шекспир не исключение. Он живописует представителей знати и дворянства как индивидуумов, явственно ощущая себя одним из них, а людей из низов – как представителей некой аморфной массы, за которыми он наблюдает со стороны. Для него все простолюдины одинаковы, они образуют безликую толпу и говорят на один голос. Шекспир не ощущает никакой враждебности по отношению к простому люду, но он принимает как данность его неполноценность и свое врожденное превосходство.

Стражник Догберри из комедии “Много шума из ничего” выведен с мягким юмором как смешной, хотя и полезный винтик в общественном механизме. Совершенно не так описывает мистера Бамбла из “Оливера Твиста” Чарльз Диккенс, не понаслышке знавший, что такое обитать на дне общества и трепетать перед мелкими чиновниками. Шекспир снисходительно-юмористически взирает на Догберри, в то время как для Диккенса мистер Бамбл – злобный тиран, на которого он изливает огромный заряд ненависти и презрения. Персонажи схожие, ракурсы авторов совершенно разные.

Для Шекспира главное – голубая кровь. Даже злодеи знатного рода у него возвышаются над пусть даже добродетельными простолюдинами, чьи злоключения не могут подняться до уровня трагедии и всегда описываются со снисходительной усмешкой. Уолт Уитмен проницательно отмечал, что Шекспиру, у которого все герои принадлежат к знатному сословию, “глубоко чужда мысль о том, будто простые люди могут быть наделены благородными чувствами гордости и собственного достоинства — мысль, составляющая самую суть демократии”.

Аристократическое видение мира особенно отчетливо проявляется у Шекспира в описаниях его идеала простолюдина как верного слуги, жертвующего собой ради господина. Первейшая обязанность простых людей – повиноваться аристократам, которые, в свою очередь, несут определенные обязательства перед своими вассалами и должны защищать их, если понадобится, даже ценой своей жизни. Можно допустить, конечно, что провинциальный мещанин Шакспер разделял эту глубоко феодальную идею, но в гораздо большей степени она была органически присуща члену аристократического сословия.

Еще труднее представить себе коммерсанта и ростовщика из Стратфорда как автора поэтических произведений Вильяма Шекспира. Широкую известность ему принесла поначалу именно поэзия: две поэмы “Венера и Адонис” (1593 г.) и “Обесчещенная Лукреция” (1594 г.), посвященные графу Саутгемптону, и сонеты, в большинстве своем обращенные, по всей видимости, к нему же.

Поэт восхваляет “прекрасного юношу”, советует ему жениться, чтобы “продолжить свой славный род”, ссорится с ним, мирится, с горечью пишет о своей немощи, надвигающейся старости и неминуемой смерти, которая уже отняла у него многих друзей, благодарит адресата за любовь и участие, которые помогли поэту пережить свой “позор”, свои “печали” и “утраты”. В конце цикла из первых 126 сонетов автор прощается с прекрасным юношей и обещает обессмертить его имя в веках своей поэзией. В оставшихся 28 сонетах речь идет в основном о какой-то таинственной даме и о другом поэте – сопернике автора.

Сонеты носят интимный, даже исповедальный характер. Мало кто из шекспироведов сомневается в том, что они образуют стройную поэтическую хронику чувств и переживаний автора на протяжении ряда лет с ярко выраженным гомосексуальным подтекстом. Они явно написаны зрелым человеком, стоящим на пороге старости, который с высоты своего возраста увещевает и наставляет юного “друга”, обращаясь к нему как к равному по социальному положению.

Уже поэтому авторство мистера Шакспера заведомо исключается. В начале 1590-х годов ему не было и тридцати, и он никак не мог сетовать на преклонный возраст. К тому же провинциальный мещанин, представитель профессии, располагавшейся в самом низу социальной лестницы, никогда не посмел бы фамильярничать со знатной особой. Это было не только неслыханным нарушением этикета, но и грозило серьезными неприятностями. Фальстаф, хотя и был знатного рода, обрек себя на смерть, посмев обратиться на “ты” (thou) к королю Генриху V, своему былому приятелю и собутыльнику.

В 1598 году Вильям Шекспир дебютировал в качестве драматурга и начал одну за другой выпускать печатные издания своих пьес. Подобным образом было напечатано почти полтора десятка произведений, но в 1604 году по неизвестной причине этот поток внезапно иссяк. Прекратился и выпуск сонетов, которые Шекспир, по всей видимости, тогда же перестал писать. Об этом свидетельствует тот факт, что один из самых поздних сонетов написан в 1603 году по случаю кончины королевы Елизаветы. Чем объяснить такое совпадение? Не тем ли, что в июне 1604 года умер Эдвард де Вир?

Стратфордианцы указывают, что несколько шекспировских пьес, включая “Короля Лира”, были напечатаны уже после смерти де Вира. Но если считать прижизненное издание произведений непременным доказательством авторства, то как тогда объяснить, что “Отелло” появился на свет лишь в 1622 году, спустя шесть лет после смерти мистера Шакспера? На самом деле год издания ни о чем не говорит: многие писатели пишут “в стол” и по тем или иным соображениям публикуют свои произведения спустя годы.

Гораздо более важный фактор – это источники, использованные в их трудах, Все источники, упомянутые в шекспировских произведениях, охватывают период 1550-1603 гг. Попытки отыскать в творчестве Шекспира ссылки на события, происшедшие после 1604 года, крайне неубедительны и откровенно преследуют единственную цель — развенчать оксфордианскую версию.

Стратфордианцы утверждают, например, что в “Буре” использован эпизод с историческим кораблекрушением, которое произошло у Бермудских островов в 1609 году. Однако письмо Вильяма Стрейчи с описанием гибели корабля “Си Венчур”, датированное 15 июля 1610 года, было опубликовано лишь спустя 15 лет, когда ни Оксфорда, ни Шакспера давно не было в живых.

И почему обязательно именно это кораблекрушение? В те времена морские трагедии были самым обыденным делом, особенно в окрестностях Бермудских островов, которые изобилуют рифами и с давних пор славились как кладбище кораблей. На протяжении столетий здесь пошло ко дну свыше 600 судов. Одного письма Стрейчи явно недостаточно, чтобы датировать “Бурю”, нужны более солидные доказательства.

Поучителен пример “Зимней сказки”. Известно, что она написана на основе новеллы Роберта Грина “Пандосто”.  Пьеса была разрешена к постановке в 1610 году, и по традиции датируется именно этим годом. При этом стратфордианцы с торжеством ссылаются на то, что новелла Грина была напечатана в 1607 году. Но то было второе издание, первое вышло еще в 1588 году. Пустяк, но он красноречиво свидетельствует о том, что ничто у Шекспира не связано с источниками, написанными, опубликованными или перепечатанными после смерти графа Оксфорда.

Ввиду громадного успеха шекспировских поэм непонятно, почему их автор не стал доискиваться высокого патронажа какого-либо знатного вельможи. В те годы это была общепринятая практика, обеспечивавшая устойчивый доход, которым весьма рачительный Вильям Шакспер вряд ли побрезговал бы. И кстати, почему Шакспер, казалось бы, находившийся на вершине славы, сразу же после кончины Оксфорда внезапно уехал из Лондона в родной Стратфорд и, за исключением одной недолгой вылазки в столицу по делам, до самой смерти из дома больше не выезжал?

На то, что автор произведений Шекспира умер задолго до мистера Шакспера, указывает и ряд косвенных признаков. В 1607 году в поэме Вильяма Баркстеда “Мирра – мать Адониса” Шекспир воспевается в прошедшем времени (“его песнь была…”), а в конце посвященной ему строфы написано, что “чело его венчает ветвь кипариса” – образ, который тогда понимался исключительно как символ траура.

В 1609 году вышло печатное издание шекспировской пьесы “Троил и Крессида” с загадочным предисловием, где об авторе писалось как об ушедшем в мир иной, а читателю давалось понять, что пьесу удалось добыть у хранителей его литературного наследия. Полное впечатление, что все знали истинное положение дел, но из уважения к воле автора, пожелавшего скрыться под псевдонимом, соблюдали таинственность.

При жизни мистера Шакспера вышло лишь одно издание шекспировских сонетов – в 1609 году. Примечательно, что в эпоху, когда авторы обычно сами обращались к читателям или к знатным особам, которым они посвящали свои произведения, в этой книжке Шекспир молчит. Вместо него посвящение написано издателем Томасом Торпом, что само по себе наводит на мысль, что к этому времени автор сонетов уже отошел в мир иной. Но самое главное – в своем посвящении издатель называет автора “нашим вечно живым поэтом”.  Так в ту пору величали только покойников (да, впрочем, и в наши дни никто не станет отзываться о здравствующем человеке как о “вечно живом”).

В считанные месяцы после смерти Оксфорда в печати стали появляться пьесы всевозможных проходимцев, дерзнувших присвоить себе имя Шекспира. Возникновение лжешекспиров – не только порука популярности великого драматурга, но также достаточно убедительное свидетельство того, что к этому времени его уже не было на свете. Вряд ли кто-нибудь решился бы украсть имя живого автора, особенно у человека, пользовавшегося репутацией хваткого дельца и сутяги. Между прочим, мистер Шакспер никак не реагировал на столь наглую узурпацию своего имени и славы. Непонятная сдержанность — если, конечно, он был Шекспиром.

Самое элементарное объяснение всех этих фактов состоит в том, что Шекспиром был граф Оксфорд, а актер и предприниматель из Стратфорда выступал лишь в роли подставного лица, у которого истинный автор просто взял имя взаймы. В таком случае становится понятно, почему мистер Шакспер поспешил покинуть Лондон вскоре после кончины Оксфорда и по какой причине литературный мир Англии полностью проигнорировал его кончину, последовавшую в 1616 году.

Я упоминал об отсутствии шекспировского архива. Это не совсем точно, как было недавно установлено, архив отчасти сохранился, но только принадлежал он не мистеру Шаксперу, а… графу Оксфорду. В 2000 году массачусетский исследователь Роджер Стритматтер успешно защитил докторскую диссертацию, посвященную доказательству того, что шекспировский канон был написан Эдвардом де Виром.

Автор 500-страничной диссертации обсуждает биографию Оксфорда, отраженную в пьесах Шекспира, а также соответствие между шекспировским литературным наследием и стихами, отмеченными де Виром в принадлежавшем ему экземпляре так называемой «Женевской библии» в знаменитом переводе Тиндейла (в 1610 году он был положен в основу канонической “Библии короля Якова”).

В примечаниях к своей диссертации Роджер Стритматтер пишет, что ему пришла в голову мысль обратиться к научным исследованиям по библейским ссылкам в произведениях Шекспира и сопоставить их с аннотациями и пометками, сделанными рукой де Вира в его собственном экземпляре библии (о ее принадлежности свидетельствует выдавленная на корешке геральдическая эмблема дома де Виров – голова вепря), хранящемся в Шекспировской библиотеке имени Фолджера в Вашингтоне.

В личной библии Оксфорда Стритматтер нашел 158 помеченных стихов и 10 псалмов, ссылки на которые были обнаружены разными исследователями в произведениях Шекспира, и сверх того еще 136 помеченных стихов и аннотаций, которые перекликаются с шекспировскими текстами, хотя официально их связь с творчеством “Великого Барда” еще не зафиксирована.  Но еще более важное обстоятельство, отмеченное автором диссертации, – это тематическое соответствие использованных Шекспиром цитат из Библии мыслям, которые Стритматтер обнаружил в замечаниях де Вира и подчеркнутых им библейских стихах.

Диссертация Стритматтера, которая получила название “Розетского камня шекспироведения”, включает анализ почерка и заключение независимого эксперта, который пришел к выводу, что “аннотации в библии с высокой вероятностью принадлежат Эдварду де Виру”. У эксперта была возможность сопоставить пометки в библии Оксфорда с его письмами своему тестю лорду Бэрли, который, к счастью, догадался приобщить письма зятя к своим бумагам, хранящимся в британском государственном архиве.

И еще одно доказательство в пользу оксфордианской версии: в семейном гербе Эдварда де Вира и на его перстне с печаткой изображен поднявшийся на задние лапы лев, потрясающий похожим на перо сломанным копьем. Фонетически герб передается как “Shake” (потрясать) – Spear (копье), а вместе получается Shake-Spear “Шек-спир” (именно так, через дефис, обозначалась фамилия автора на печатных изданиях его пьес, что было крайне необычно для того времени и, по-видимому, служило намеком, что это не настоящая фамилия автора, а псевдоним).

Можно предположить, что де Вир, желая скрыть свое авторство, решил прикрыться именем актера из труппы, которой он покровительствовал, благо оно почти точно соответствовало фонетическому варианту родового герба Оксфордов. Подобные словесные игры и криптограммы были в те времена в большом ходу.

Впрочем, для знающих людей личность истинного автора замечательных произведений тайны не составляла. Об этом говорят многие факты. В частности, Франсис Мерес в 1598 году назвал Оксфорда лучшим из елизаветинских комедиографов. Во всех списках ведущих поэтов той эпохи обязательно фигурирует либо Шекспир, либо Оксфорд, но ни разу оба вместе. Например в “Истом джентльмене” Томаса Пичема (см. выше) Вильям Шекспир, как мы видели, вообще не удостоился упоминания, а первым придворным поэтом назван Эдвард де Вир. Из этого напрашивается заключение, что авторы списков знали: Оксфорд и Шекспир – одно и то же лицо.

(Кстати, далеко не все считали де Вира королем придворных поэтов. Некоторые отдавали пальму первенства автору “Королевы фей” Эдмунду Спенсеру, другие — Филипу Сидни (1554-1586). И если бы сэр Филип не пал на поле брани в возрасте 32 лет, как знать, каким был бы табель о рангах английской литературы? Рассказывают же, что старый смотритель дома-музея Лермонтова, ревновавший своего кумира к первому поэту России, ворчливо говорил посетителям, что проживи «наш» лишний десяток лет, еще неизвестно, кто был бы пушкиным.)

Знаменитый английский историк Пол Джонсон (сторонник стратфордианской версии) в эссе о Шекспире дивился невероятной скромности своего кумира. Елизаветинцы были народ речистый, склонный к хвастовству своими реальными и мнимыми заслугами. На их фоне особенно разительным было поведение величайшего писателя в истории цивилизации, который, словами Джонсона, “не давал ни малейших оснований считать, что он сознавал величие своего гения и грандиозность своих заслуг перед человечеством”. Не потому ли, что этот гений и эти заслуги принадлежали не ему, а другому человеку?

Но если под псевдонимом Шекспир писал граф Оксфорд, возникает вопрос: что побудило обожавшего театр де Вира скрывать свое авторство драматических произведений, пользовавшихся громадной популярностью? Ответ очевиден: для любого аристократа того времени было зазорно отдать свое славное имя на потребу толпе черни. А Оксфорд, особенно болезненно воспринимавший любые поношения своей чести, менее, чем кто-либо, был склонен рисковать своей репутацией, публично признавшись в таком “подлом” занятии.

Но что помешало обнародовать истину после смерти де Вира? Об истинных мотивах анонимности, сохраненной и по ту сторону гробовой доски, можно только гадать. Вполне возможно, причиной послужил его очевидный бисексексуализм. Не забудем, что Оксфорд в 1580-х годах впал в опалу и был удален от двора, где его репутация было запятнана каким-то серьезным скандалом, на что прозрачно намекает автор шекспировских сонетов. Вполне возможно, де Вир не хотел компрометировать их адресата графа Саутгемптона. А уж если он действительно был каким-то образом связан с королевой, то тем более не мог позволить себе набросить тень на августейшее имя.

Впрочем, не все ли равно, кто был истинным автором шеспировского литературного наследия? Важно, что оно существует, а кто его написал – дело второе, не так ли? В общем, конечно, это так. Хотя все же любопытно – уж так устроен человек, его всегда интригуют тайны. Особенно если сторонники господствующей догмы обвиняют своих идейных оппонентов в политической ереси: те, дескать, не хотят признать, что простой человек, можно сказать, почти пролетарий, способен достичь больших высот в искусстве. Огульные обвинения такого рода всегда порождают желание дать отпор.

Дело тут отнюдь не в низком происхождении Вильяма Шакспера. В конце концов, в истории культуры было немало примеров выдающихся простолюдинов, которые трудом и талантом проложили себе дорогу наверх, к славе и признанию. Тот же Диккенс, например. В данном случае, однако, проблема заключается в том, что типаж человека, которого по традиции принято считать Шекспиром, никак не накладывается на матрицу великого драматурга и поэта. Между Диккенсом и его творчеством существует полное тождество. А вот между мистером Шакспером и создателем шекспировских сонетов и пьес – хоть ты тресни! — нет ни грана общего.

В течение почти трех веков легионы специалистов потратили неимоверные усилия, чтобы доказать идентичность мистера Шакспера и Вильяма Шекспира, но потерпели полный крах. Марк Твен, который был убежден, что стратфордец никак не мог быть Шекспиром (хотя Твен и не придерживался определенного мнения на счет того, кто мог быть автором шекспировских произведений), в свойственной ему ядовитой манере уподоблял образ Шекспира из ортодоксальных биографий “музейному чучелу бронтозавра: девять костей и 600 бочек гипса”.

В силу этого шекспироведам стратфордианской школы приходится довольствоваться исключительно домыслами. Что, однако, отнюдь не охлаждает их пыла и не мешает им отчаянно цепляться за свои теории и, между прочим, за щедрые гранты, которые полноводной рекой текут исключительно в русле традиционной версии. Вокруг Шекспира сложилась громадная индустрия, которая кормит множество людей, и так просто, за здорово живешь, свое место у жирной кормушки они никому не уступят

*          *          *

Каждый год, начиная с 1997 г. в университете Конкордия в Портленде, штат Орегон, проходит конференция по исследованиям, посвященным Эдварду де Виру. Участники конференции представляют научные доклады в пользу оксфордианской версии шекспироведения. Лучшие из докладов печатаются в ежегодном журнале Оксфордианского общества.

В 1987 году в Вашингтоне состоялся знаменитый юридический диспут “Граф Оксфорд против Вильяма Шекспира”. Видные юристы с обеих сторон подвергли перекрестному допросу свидетелей – известных шекспироведов, представлявших обе школы – стратфордианскую и оксфордианскую. В качестве арбитров выступали три члена Верховного Суда США – Джон Пол Стивенс, Гарри Блэкмун и Уильям Бреннан. Все трое встали на сторону традиционалистов.

Однако юристы привыкли судить на основании конкретных улик и свидетельств. В последовавшие годы под градом новых доказательств в пользу оксфордианской версии все три члена Верховного Суда поменяли свою позицию. Уильям Бреннан, скончавшийся в 1997 году, к концу жизни проникся скепсисом в отношении традиционной теории. Незадолго до своей смерти в 1999 году Гарри Блэкмун написал: “Если бы мне пришлось выносить решение на основании представленных доказательств, я бы вынес его в пользу оксфордианцев”. А здравствующий и поныне Джон Пол Стивенс заявил в недавнем интервью: “Доведись мне сегодня выбирать кандидата, я бы определенно назвал Оксфорда”.

Я закончу свое эссе мнением выдающегося американского писателя Генри Джеймса (1843-1916): «Я все больше и больше убеждаюсь в том, что фигура Божественного Вильяма – это самый крупный и ловкий обман, жертвой которого когда-либо становилось легковерное человечество»

http://vk.cc/3hOgvB

http://vk.cc/3hOgyT

http://vk.cc/3hOgE7