Почему жители Боснии любят Александра Блока и ненавидят друг друга

— «Живи еще хоть четверть века — все будет так. Исхода нет». Вот что я думаю про Боснию и Герцеговину. Предлагаю вам закончить репортаж этой цитатой, — советует Слободан Шойя, историк, дипломат, полиглот и грустный мыслитель. Вот, собственно, и все. Здесь по-прежнему нет никакой надежды, нет никакого будущего, нет никакой страны Босния и Герцеговина. «Мы не страна», — сказал Слободану в частной беседе сам премьер-министр. Корреспонденты «РР» во время своего очередного ежегодного велопробега «Репортеры вдоль границ» решили получше изучить это типичное несостоявшееся государство и понять, каким нужно быть народу, чтобы заслужить право называться страной.

Босния - этническая карта

В полном размере: Босния - этническая карта

Территория Боснии и Герцеговины раздроблена, раскроена, растерзана на части. Эти части объединены разве что валютой и языком, который из политических соображений называется то сербским, то хорватским, то боснийским, только потому, что хорваты предпочитают «ногомет» «футболу», а бошняки вместо «может быть» говорят «иншалла».

Национализм растворен в Дейтонской конституции, как спирт в водке. Никаких боснийцев, то есть граждан Боснии и Герцеговины, не существует — есть сербы, хорваты и бошняки, они же «мусульмане» (здесь это национальность).

В парламенте они обязаны быть представлены поровну. Представители других народностей и дети от смешанных браков называются маргинальным словом «другие» и официально даже не имеют права никуда избираться. А президенты чередуются: один срок серб, потом хорват, потом бошняк.

Вся политика организована по этническому принципу: сербы живут в растянутой по краям страны Республике Сербской (не путать с Сербией), смотрят сербское телевидение и голосуют за сербские партии, лидеры которых строят свою карьеру на исламской угрозе и большой сербской идее. Мусульмане и хорваты в это время голосуют за своих политиков и ждут не дождутся, когда же Республика Сербская исчезнет с лица земли.

У каждой из сторон есть свои святыни и символы, свои Сребреницы и Плитвицкие озера, за которые они готовы разодрать глотку всякому, кто поставит под сомнение массовые убийства. Всем этим цинично манипулируют Германия, Америка, Россия, Турция — большие западные и восточные державы, которые де-факто и управляют этой несчастной, нищей, на 43% безработной страной.

Казалось бы, должно пройти время, пока все успокоится. Но здесь время не лечит, а только закрепляет неправильно сросшиеся переломы. Дети разных этнических общин проживают компактно, редко видят друг друга и воспитываются в категориях «свой-чужой». Через четверть века они вырастут и…

— Вы же знаете: на Балканах война случается каждые пятьдесят лет — эту фразу мы слышали в Боснии раз двадцать.

Нет, через четверть века войны не будет — Америка не позволит. Не будет вообще ничего. Все будет так: аптека, улица, фонарь, межнациональный срач, коррупция и дешевая пропаганда в этом, как говорят политологи, «несостоявшемся государстве», неспособном обеспечить процесс принятия самых простых коллективных решений.

Это краткое содержание разговора со Слободаном Шойей. А теперь репортаж. Есть ли в этой стране хоть что-то, что позволит выйти из тупика? Что вообще нужно, чтобы стать страной? Можно ли преодолеть национальное мышление и научиться договариваться? Сараево, 99 лет после убийства эрцгерцога Фердинанда.

Дело принципа

День, жара, Рамадан, поэтому в кафе только туристы. Мы сидим в летнем саду отеля «Европа» недалеко от моста, где произошло убийство, послужившее поводом для начала Первой мировой войны. Тогда этот мост назывался Латинским, в Югославии он носил имя Гаврилы Принципа, а сейчас опять переименован в Латинский. Пока мы в России ругаемся из-за единого учебника истории, здесь даже не пытаются его обсуждать — в одном и том же городе дети учатся по трем разным программам: в сербских школах детям рассказывают, что Гаврило Принцип был национальным героем, а в мусульманских — что он был преступником и террористом.

— Даже о событиях столетней давности мы не можем говорить спокойно, — возмущается Слободан Шойя. — Недавно я написал статью, в которой пытался понять этого подростка. Я не защищал его, а только хотел реконструировать его мышление. Что заставило молодого парня пойти на преступление, на смерть? Я описывал его как болезненного романтичного юношу, слишком подверженного влиянию больших идей. Мои мусульманские коллеги не захотели публиковать эту статью, потребовали вычеркнуть ее из программы конференции. И это историки, гуманитарии, самая продвинутая часть нашего общества. Политики еще хуже: президент Республики Сербской Милорад Додик открыто называет мусульманскую часть страны Тегераном, говорит, что никогда не признает Республику Босния и Герцеговина и что выбросит свой паспорт при первой возможности.

Недавно мой собеседник вернулся из Египта, где три года проработал послом Боснии и Герцеговины. По его словам, даже такое событие, как революция, не заставило боснийский МИД озаботиться своей позицией на международной арене:

По-хорошему, нам просто нужно привыкнуть к мысли, что другие люди могут думать по-другому. Этому никто из наших политиков еще не научился.

— Знаете, что я делал во время революции? Купался в бассейне и писал исторические статьи. Министерство иностранных дел даже не поинтересовалось, что происходит в Египте. Я решил тогда провести эксперимент: если вообще не писать никаких отчетов, через сколько дней они начнут беспокоиться? Спустя семь месяцев они прочухались и позвонили, представляете?

Подходит официант, я вытаскиваю из кошелька бумажку, которой мне вчера дали сдачу в Баня-Луке.

— Сейчас кое-что покажу, — переводчик Милорад вытаскивает из своего кошелька банкноту того же достоинства и протягивает официанту: — Вам какая больше нравится?

Официант улыбается и уверенно берет деньги у Милорада. Я, недоумевая, разглядываю две бумажки и вижу, что на одной изображен мужик с бородой и галстуком, а на другой — с усами и в мусульманской феске.

— Это Петар Кочич, сербский писатель. Изучал славистику в Венском университете. Подвергался преследованиям со стороны Австро-Венгрии. Его творчество посвящено трагической судьбе боснийского крестьянства, измученного турецким игом, феодальной эксплуатацией, террором австро-венгерских властей. А это Муса Чазим Чатич. Служил в австро-венгерской армии, учился в медресе в Стамбуле. Писал стихи, эссе и переводы для мусульманской библиотеки, продолжал традиции турецкой и персидской поэзии на боснийском языке. А вот это, — Милорад кладет на стол третью бумажку, — хорватский поэт, автор…

— Подожди-подожди! Ты хочешь сказать, что у вас все-таки разные деньги?

— Деньги одни, а символика разная, — объясняет Слободан Шойя. — После войны наши политики так и не смогли договориться о единой валюте, и тогда под давлением европейского сообщества им пришлось принять такой вариант: в Республике Сербской печатают свои портреты, в боснийско-хорватской Федерации — свои, при этом деньги свободно обмениваются, а курс жестко привязан к немецкой марке, сейчас к евро. Поэтому они так и называются — КМ, конвертируемые марки. И так во всем. У нас все такие принципиальные, что мы уже 18 лет не можем договориться о национальном празднике. Мусульмане требуют, чтобы он был 1 марта — в честь того дня, когда в 1992 году прошел референдум о независимости. Сербы ни за что не хотят признавать эту дату, потому что в этот день в Сараево была расстреляна сербская свадьба. А мусульмане ни за что не хотят согласиться на какой-либо другой день. В итоге 1 марта Федерация отмечает День независимости, на него каждый год приглашают всех послов, а сербы никогда не приходят…

— Ну а вы-то сами какие видите перспективы?

— Сто лет без войны. Для этого нам, вообще говоря, было бы полезно вступить в НАТО, хотя бы из соображений стабильности. Но в НАТО мы не можем вступить из-за Республики Сербской, которая ориентирована на Россию. По-хорошему, нам просто нужно привыкнуть к мысли, что другие люди могут думать по-другому. Этому никто из наших политиков еще не научился.

Туннель жизни

Рассказывать в репортаже про переводчиков и таксистов — дурной тон, но тут я не могу удержаться. Мой переводчик, таксист и фиксер Милорад по прозвищу Лола — пороховая бочка. «Лола» — это специальное сербское слово для обозначения человека, безудержно любящего жизнь во всех ее проявлениях.

Первая фраза, с которой начались наши деловые отношения: «Я буду с тобой спать». Вторая: «Я тебя ненавижу».

Про Лолу рассказывают, что во время войны он воровал горючку у миротворцев и раздавал ее всем желающим — и сербам, и мусульманам. Это вполне в его духе: Лола готов заломить двойную цену за день работы, а на следующий день бесплатно гулять с тобой по Сараево, описывая театр военных действий и расстановку сил на такое-то число такого-то года: «Просто я хочу, чтобы ты написала хорошую статью». Сегодня он может наорать на тебя и послать в жопу, а завтра, когда обнаружится, что ты сидишь в кафе, где не принимают карточки, случайно оказаться на соседней улице с полным кошельком наличных.

— Вот эту высоту контролировала боснийская армия, эта была разделена между сторонами, а вот здесь воевали русские добровольцы. А возле этого ларька был блокпост. Тут были сербы, тут мусульмане. Тут мусульмане, там сербы, — тараторит Лола, возмущаясь, что от этого мне не становится понятнее. — Ну сколько можно объяснять? Стреляли вот отсюда, это значит, что сюда пройти было невозможно, поэтому приходилось ехать вот по этой дороге…

Сараево все расчерчено границами, видимыми и невидимыми. На центральной улице любой житель может показать, где кончается османская архитектура и начинается габсбургская. Конечная остановка троллейбуса в мусульманской части, а за горой уже начинается Республика Сербская, жители которой каждый день ездят в Сараево на работу.

Но еще важнее невидимые границы — те, которые проходили и менялись во время войны.

И главная из них — туннель, символ Сараево и всей боснийской войны. Осада Сараево, одна из самых продолжительных в военной истории, может сравниться разве что с блокадой Ленинграда. С 1992 по 1996 год сербы, окружившие город, регулярно обстреливали жилые дома, а мусульмане резали и грабили оставшихся в Сараево сербов. Город был окружен со всех сторон, кроме одного небольшого участка, занятого аэропортом, который по договоренности с президентом Франции контролировали силы ООН. Сначала мусульмане просто перебегали через летное поле, но несмотря на ооновские запреты, сербы обстреливали их с обеих сторон. Тогда они прорыли под аэропортом туннель длиной 800 метров, который стал единственной дорогой из осажденного города.

Американские спецслужбы приходили ко мне перед церемонией, спрашивали, не видел ли я военного преступника. Я им, конечно, ничего не сказал. Но я точно знаю: Ратко Младич был на этих похоронах, переодетый.

Во дворе частного дома, который когда-то служил КПП на выходе из туннеля, а сейчас превратился в музей, растут груши и сливы. Атмосфера райская. То и дело слышен гул взлетающих самолетов — сараевский аэропорт по-прежнему вот тут, за забором. Под сенью слив маленький домашний кинотеатр — туристам показывают немой фильм, нарезку документальных видеозаписей про осаду. Молодые экскурсоводы на очень хорошем английском рассказывают, как через этот публично-секретный туннель четыре года провозили оружие и продукты, как в осажденный город проникали куры, козы, политики и дипломаты.

— Одна семья бошняков очень хотела передать на ту сторону корову, но она не пролезала в туннель. Тогда на нее надели попону с надписью «ООН» и пустили бежать через аэропорт. Миротворцы сочли это остроумным и не стали поднимать тревогу. А вот кадры обстрела Сараево. Вот этот человек с пулеметом — лицо видно плохо, но мы знаем, что это ваш писатель Эдуард Лимонов. Он был в гостях у Радована Караджича, и ему дали пострелять - just for fun...

Один из гидов, Эдис Колар, жил в этом самом доме и сам принимал участие в постройке туннеля. Ему тогда было 17 лет.

— Люди ходили по пропускам, выданным боснийской армией. Конечно, их давали не всем — вы представляете, что началось бы, если бы все жители захотели вывезти из города детей?

Лола отводит меня в сторону, к сливам, и объясняет, что сами сербы были не меньше заинтересованы в существовании туннеля.

— Сербская территория начиналась уже вот здесь, за углом, — говорит он, выплевывая косточку. — На самом деле они спокойно могли прорыть свой туннель и изнутри взорвать мусульманский. Но они этого не сделали. Почему? Да просто им было удобно, что внимание сосредоточено на столице, в то время как в других районах страны велись боевые действия. И конечно, этот туннель — «шелковый путь» для контрабанды. Пачка сигарет в городе стоила в пять раз дороже, чем снаружи. Я даже не представляю, сколько Караджич на этом заработал. Так что встает вопрос: была ли это действительно осада?

«Шелковый путь» сырой, прохладный и очень тесный — идти можно только нагнувшись. Туристам оставили маленький кусочек — продолжение туннеля, ведущее на ту сторону аэропорта, заколочено.

— А почему построили только один туннель? — спрашиваю я Эдиса.

— Я даже не знаю, все думали, что война закончится на следующей неделе. Если бы я знал, что мне предстоит четыре года провести здесь как в тюрьме, я бы точно сбежал за границу.

Поп-воин

Недалеко от туннеля знаменитая Грбавица, где шли ожесточенные бои с участием российских добровольцев. Они похоронены на православном кладбище рядом с церковью, где служит протоиерей Воислав Чаркич, довольно известный батюшка, которому командование сараевских четников даже присвоило чин майора. Отец Войе встречает нас бутылкой ракии, в которую каким-то образом засунули большой деревянный крест — по его словам, этой технологии сербы научились у русских, — закуривает и рассказывает, прогуливаясь по кладбищу:

— Я всегда был с солдатами на передовой, хотя сам не стрелял. Русские солдаты были очень хорошие, почти все после Афганистана. Был даже один монах, вот его могила. А сейчас из них хотят сделать преступников. А вот здесь лежат Младичи: тут родители Ратко, а здесь его родной брат, я его сам хоронил в 2006 году. Американские спецслужбы приходили ко мне перед церемонией, спрашивали, не видел ли я военного преступника. Я им, конечно, ничего не сказал. Но я точно знаю: Ратко Младич был на этих похоронах, переодетый. Его многие видели, но никто не выдал.

Пытаясь понять, как в одном человеке могут сочетаться духовный сан и военный чин, задаю стандартный вопрос:

— Солдаты на исповеди раскаиваются, если они кого-то убили?

И получаю предсказуемую обиженную реакцию:

— Никогда такого не говорите! Ни один человек никогда еще мне в этом не каялся. Солдаты защищали свою веру и свой народ, у них не было выбора. На войне вообще обычно не видишь, в кого стреляешь, и никогда не знаешь, убил кого-то или нет. А сколько сербских детей погибло во время войны! Спросите мусульман, когда они напьются, раскаиваются они или нет. Спросите американцев!

Боснийский ислам — самый привлекательный в Европе, он мог бы стать моделью для других стран. У нас никто не посмеет унизить женщину. У нас женщина — это альфа и омега, на ней держится семья, она зарабатывает деньги и принимает решения, так было всегда.

Отец Войе уходит в несознанку, непрошибаемый национализм и теорию заговора. Лола просит меня поскорее распрощаться.

— Зачем ты это спросила? — кричит он, когда мы оказываемся вдвоем. — Ты что, не понимала, какая будет реакция? И она будет такой у любого солдата. Я сам воевал, я знаю, что это такое. Да, я живу в Сараево, у меня куча друзей-мусульман, у меня сосед пережил Сребреницу, и мы нормально общаемся. Но война есть война, и если кто-то причинит боль моей семье, я ему собственноручно готов перерезать горло. Более того, я сделаю это с наслаждением!

— А познакомишь меня с соседом из Сребреницы?

— За полюбац.

— Что?!

— Если ты меня поцелуешь. Поехали.

Мусульманин

Хайрутдин живет в доме какого-то серба. Деревня Раковица и окрестные села были переданы мусульманско-хорватской Федерации после войны, сербы уехали, сейчас тут одни мусульмане.

— Ничего страшного, у нас так часто бывает, — объясняет Хайрутдин. — Насколько я знаю, хозяин не возражает, ему этот дом не нужен. У меня в Сребренице тоже остался дом. Но я там жить не могу, не хочу — мне и тут до сих пор кошмары снятся. Сейчас там живет мой сербский сосед, ну и что? Пусть хоть кому-то пригодится! Я к сербам вообще-то нормально отношусь.

Хайрутдин — очень худой, беззубый, немолодой дядька с подростковыми фигурой и мимикой. В Сребренице погибли его родители и брат. 11 июля 1995 года, когда войска Младича прорвали оцепление и заняли мусульманский анклав, он был в колонне, которая собралась, чтобы под защитой солдат отойти через леса к городу Тузла в 50 километрах от Сребреницы. Вечером колонна попала в засаду, и люди разбежались. Из ста человек сорок погибли, шестьдесят выжили. Хайрутдин и еще четверо шли до Тузлы два месяца, избегая сербских блокпостов, питаясь грибами и дикими сливами.

— У нас не было с собой ничего. Даже ботинки пришлось выбросить, потому что они развалились от хождения по грязи. Мой племянник в какой-то момент не выдержал и решил сдаться. Пришел на блокпост, но сербский солдат его прогнал пинком под зад: «Иди обратно в лес, ты не знаешь, что здесь творится». Спас ему жизнь.

Хайрутдин наливает нам кофе, а сам не пьет: солнце еще не зашло.

— А до войны вы тоже соблюдали мусульманские обычаи?

— Нет, какое там! В Югославии никто не был особо религиозным. Тогда вообще никто не задумывался, где сербы, где мусульмане. Ну, разве что имена у нас были разные. Я пришел к вере только после войны, когда понял, что Аллах меня спас.

— За что же вы тогда воевали?

— Ты опять не понимаешь, — ругается Лола. — В Югославии слово «мусульманин» было обозначением национальности, это началось после переписи 1961 года. Национальность «мусульманин» писали с большой буквы, а вероисповедание — с маленькой. Ты мог быть мусульманином и при этом атеистом. А в 90-е годы мусульмане, у которых это национальность, переименовали себя в бошняков — результат грязных игр Изетбеговича, который хотел, чтобы национальность была созвучна с названием страны, а бошняки были в ней главным действующим лицом. А для обозначения государственной принадлежности придумали слово «босниец», то есть любой гражданин страны Босния и Герцеговина любой национальности. Чувствуешь разницу? Нет? Я тоже. В том-то и дело. А вообще ислам в Боснии — это совсем не то, что в Иране или даже в Турции. Ведь бошняки и сербы — это, по сути, один народ. Славяне приняли ислам в шестнадцатом веке, во время османского владычества. Один брат мог остаться православным, а другой стать мусульманином, чтобы помогать семье, потому что славяне, переходившие в ислам, получали освобождение от налогов и другие привилегии.

Мусульманка

— Да, наш ислам — это совсем другое, — объясняет на следующий день Индира Кучук-Соргуч, писательница, журналист и историк. Она сидит напротив меня в кафе, не ест и не пьет. Джинсы, майка без рукавов, яркая косметика.

— Ничего, вот у меня в сумке платок, надену его, плечи накрою чем-нибудь и пойду молиться.

Индира — плоть от плоти этого города, провела в нем все детство и всю осаду. Ее бестселлер называется «Я махалуша», и в нем нет ни слова ни про войну, ни про осаду. Махалуша — это такая сплетница на районе, женщина, которая все про всех знает, находится где угодно, только не у себя дома, и всюду сует свой нос. «Я махалуша» — сборник коротких рассказов и смешных зарисовок об отношениях мужчин и женщин в Сараево. Такой «Секс в большом городе» по-босански. Про короткие юбки, про диету, про восстановление девственности перед свадьбой, про то, как «положить конец ребристой любви». Сочные диалоги, яркие образы, язык улицы. «Все основано на реальных фактах нашего района», — подчеркивает Индира. Кроме этого она пишет серьезные исторические работы, в том числе и про историю ислама в Боснии.

— Некоторые исследователи говорят, что именно боснийский ислам — самый привлекательный в Европе, он мог бы стать моделью для других стран. У нас никто не посмеет унизить женщину. У нас женщина — это альфа и омега, на ней держится семья, она зарабатывает деньги и принимает решения, так было всегда. Конечно, есть небольшой процент радикальных исламистов, но, насколько я знаю, люди придерживаются их правил только из-за денег, которые приходят из-за рубежа. В нашей стране это никогда не будет популярно.

«Однажды хорватка в столовой, где я работала, схватила нож, повернулась ко мне и закричала: — Я убью всех сербов! Я растерянно стояла и не знала, что делать. Но еще одна сотрудница, мусульманка, встала между нами и сказала: — Сначала убей меня».

— Я слышала мнение, что Республика Сербская была создана европейскими политиками, чтобы защитить себя от ислама, чтобы предотвратить появление мусульманской страны в центре Европы...

— Грязная пропаганда, которую сами же сербы и запустили. Вообще, когда я приезжаю в Республику Сербскую, у меня глаза на лоб лезут. Другой мир, другое мышление, я вообще не понимаю, что у них в головах. Какой-то дремучий национализм. Они обо всем судят с позиции жертвы, считают себя пострадавшей стороной. Здесь, в Сараево, люди давно устали от обсуждения войны и национальных вопросов. Мне кажется, им хочется читать про любовь, про отношения, про простых людей. Поэтому мои книги здесь очень популярны. А то, что у нас каждые пятьдесят лет война, — это мантра, которую политики повторяют, чтобы держать людей в напряжении.

— И многие женщины живут так, как вы?

— Я думаю, процентов семьдесят. Вы поймите, мы не фундаменталисты, не террористы. Мы европейские мусульмане.

Хорошие люди

Рассказ сербской женщины:

«Автобусы туда больше не ходили, таксисты ни за какие деньги не соглашались ехать в Зеницу. Я села на обочину и заплакала.

— Что случилось? — спросил незнакомец.

— Мне нужно добраться до Зеницы. Там мой сын, я не могу его бросить.

— У вас не получится. Дорога перекрыта, на каждом шагу кордоны, как вы туда попадете?

— Я не знаю.

Через полчаса он вернулся:

— Я вас отвезу. Поедем лесными дорогами, их еще не все перекрыли.

Он довез меня до Зеницы, потом обратно вместе с сыном и даже не взял денег. Проехав Тузлу, он остановился.

— Дальше идите сами, там сербские блокпосты, мне туда нельзя.

Я так радовалась встрече с сыном, что даже не спросила, как его зовут, чем занимается. Только потом сообразила, что, раз он не мог проехать дальше, значит, он не был сербом».

Рассказ бошняка:

«В нашем доме жили в основном хорваты. Три-четыре сербские семьи уже уехали, из мусульман остались мы одни. В 1993 году, когда хорваты и бошняки, которые до этого вместе воевали против сербов, ополчились друг на друга, мы увидели, как хорватские солдаты ведут по улице группу мусульман с поднятыми руками, пинают, избивают дубинками и прикладами. В это время вооруженные группы уже дежурили возле нашего дома и никого не выпускали наружу. Я пошел к Звонко, соседу, и попросил его спрятать меня. В это время члены Хорватского Вече Обороны ворвались в нашу квартиру, забрали все деньги и украшения, угрожали убить детей и отрезать палец моей жене, которая слишком долго снимала обручальное кольцо. Следующие несколько дней мы провели в квартире хорвата Звонко. По всему городу ходили списки оставшихся бошняков, их грабили и отправляли в концлагеря.

— Звонко, что будет с тобой, если нас найдут? — спрашивали мы.

— Что будет с вами, то и со мной. Меня некому оплакивать, я холостяк».

Еще одна сербская женщина:

«Однажды хорватка в столовой, где я работала, схватила нож, повернулась ко мне и закричала:

— Я убью всех сербов!

Я растерянно стояла и не знала, что делать. Но еще одна сотрудница, мусульманка, встала между нами и сказала:

— Сначала убей меня».

И еще одна мусульманка:

«Мы уезжали на автобусе из Сребреницы. Мой муж, свекр, брат, сестра, ее двое детей, два деверя — все погибли там. Из окна мы видели кучи человеческих тел по краям дороги — у одних руки были связаны за спиной, другие повешены, третьих сербские солдаты насаживали на вертел и жарили. В Кравице нас остановили две машины армии Республики Сербской.

— Вылезай из автобуса, — сказали водителю.

— Не вылезу и не отдам вам людей. Только попробуйте что-то с ними сделать — я поеду прямо в реку. Лучше так, чем в ваших руках.

Какой-то человек схватил водителя и попытался вытащить из автобуса за руки, за уши, за волосы. Ему говорили: вылезай, твои сыновья в этих лесах, они зовут тебя. Но он сказал, что задавит любого, кто встанет на его пути.

Я ничего не знаю про этого водителя — кроме того, что он был сербом».

Никак не могу дописать главку, потому что все время отвлекаюсь на чтение этой книжки, выбирая подходящие примеры. Первый вывод из нее, что люди ужасны. Сербы, хорваты, бошняки — все вели себя в этой войне как полные ублюдки. Второй — что люди прекрасны. Потому что на сто ублюдков всегда найдется один, который поведет себя благородно.

По-сербски книга называется «Добры люди у времену зла». Ее автор, вернее, редактор, потому что книжка на сто процентов документальная, — Светлана Броз, здоровенная, очень коротко стриженная и невероятно позитивная женщина. Имя Светлана — дань ее российским корням: бабушка Пелагея была из Сибири, а отец служил в Красной армии под Москвой.

Фамилию Светлана Броз унаследовала от деда, лидера коммунистической Югославии Иосипа Броз Тито, но рассказывать о нем она не любит.

— Когда дедушка умер, мне было 25 лет. Как вы понимаете, у меня много-много воспоминаний, и они в основном очень теплые, но я хотела бы сохранить их для себя. Главное, что я унаследовала от деда и от отца, — стойкие антифашистские убеждения. У меня очень хорошее чутье на все, что угрожает перерасти в фашизм. Поэтому я уехала из Белграда и живу в Сараево. Как ни странно, этот город сохранил многонациональную космополитичную атмосферу бывшей Югославии, а Белград потерял свою душу.

— И как вас воспринимают в Боснии?

— Политики меня ненавидят, а простые люди относятся хорошо. Однажды я говорила с женщиной из Сребреницы, она обняла меня, заплакала и сказала: «Если бы ваш дед был жив, такого с нами никогда не случилось бы».

Вообще в Боснии ностальгические настроения, связанные с Югославией, довольно сильны по сравнению с другими странами. Как говорит исследователь региона Андрей Шарый, «в социалистическое время Босния была ареной главного эксперимента, пробиркой, в которой товарищ Тито выращивал нового югославского человека. Поэтому Тито до сих пор так популярен среди мусульман, везде висят его портреты. Босния была плавильным котлом новой югославской нации. В Сараево в 84-м году даже прошли зимние Олимпийские игры, это был главный проект в истории социалистической Югославии: “Вот чего мы добились”». И вдруг в одночасье это все схлопнулось.

А после чудовищной резни в Тарусе и многолетней осады Москвы приходит добрый американский дядя, который говорит: ребята, хватит воевать, вы все правы, мы сделаем для вас конституцию, которая всех устроит.

В конце 70-х Светлана Броз училась в медицинской академии и даже отказалась от курсов военной хирургии, считая, что в Югославии эти навыки ей никогда не пригодятся. Когда в начале 90-х начали говорить про возможный конфликт в Боснии, это звучало как прогнозы Нострадамуса:

— Говорили, что в Боснии много рек — Дрина, Сана, Босна — и что в них будут бросать тела мусульман. Поэтому в Боснии война будет особенно жестокой. Сначала я услышала это в частной беседе от одного оппозиционного политика, потом от другого, проправительственного. У меня глаза на лоб лезли. А через некоторое время эти «реки» стали общим местом.

Когда прогнозы сбылись, Светлана поехала в Боснию врачом-добровольцем и присоединилась к кардиологическому отряду, который ездил по горячим точкам, занимаясь обследованиями и терапией. И тут она обнаружила интересную вещь:

— Все люди, с которыми я имела дело, хотели сказать мне нечто. Может, тут сыграла роль моя фамилия, но они не говорили про внутричерепное давление, не говорили про пульс и уровень сахара в крови — первым делом они рассказывали некую историю. И эта история почти всегда была о том, как им помогли «враги». Бошняки рассказывали, как им помогали сербы, хорваты — как им помогали бошняки, и так далее. Видимо, каждый из них надеялся, что благодаря мне этот случай станет известен другим людям. Но, вернувшись в Белград, я поняла, что не могу все это опубликовать, потому что связана врачебной тайной.

Тогда я сняла белый халат, взяла диктофон и поехала в Боснию еще раз — записывать эти и другие похожие истории. Они были самыми разными: иногда речь шла о спасении жизни, а иногда о трех картофелинах. Но всегда спасители — это представители «другой», враждебной стороны. После войны вернулась в Белград, чтобы это все расшифровать, но записи были украдены. Я абсолютно уверена, что не случайно: моя квартира находилась прямо напротив резиденции Милошевича, кто-то взломал замок и унес только эти кассеты. К счастью, небольшая часть сохранилась у машинистки, которой я отдала записи на расшифровку. Тогда я опять поехала в Боснию и опять собирала эти свидетельства, уже после войны. Это дало мне возможность поездить по самым трагическим районам, куда во время войны меня не пустили бы. В результате появилась эта книга.

Книга сразу стала дико популярной — ее перевели на несколько языков, Светлану стали приглашать читать лекции в Гарвард и Сорбонну. Через некоторое время она решила найти людей, которые упоминались в рассказах, чтобы понять природу их доброты.

— Почему они решили вести себя по-человечески? Почему не пошли на поводу у общепринятого национализма? Как ни странно, многие ссылались на опыт, связанный со Второй мировой войной. Кто-то слышал похожие истории в школе, у кого-то воевали родители, кому-то рассказывали дедушки и бабушки. И тогда я поняла, что ситуации ответственного поведения могут воспроизводиться. Очень важно, чтобы как можно больше людей видели примеры гражданского мужества. Ведь главное, чего нам не хватает, чтобы стать страной, — это критической массы ответственных людей.

Сейчас Светлана возглавляет неправительственную организацию, которая, как ни смешно это звучит, учит людей ответственному поведению.

— Если даже во время войны люди способны противостоять подлости, неужели это невозможно в мирное время? У нас есть школы гражданского мужества, мы учредили ежегодную премию для тех, кто борется с коррупцией, дискриминацией и не боится осуждения окружающих. Например, Мелиса Исмичич, учительница сербского, хорватского и босанского языков. В своей школе в городе Новый Шехер она пыталась открыто бороться с сегрегацией, с системой «две школы под одной крышей», когда хорватские и мусульманские дети сидят в отдельных классах и занимаются по разным программам. В результате ее со скандалом уволили, и она больше нигде не смогла найти работу. Сейчас она возглавляет одну из наших школ гражданского мужества.

Генерал в отставке

Мы встречаемся на площади возле католического собора. Подходит цыганская девочка, просит милостыню. Дивьяк достает кошелек.

— Скажи «добрый день» по-английски, тогда получишь деньги. Не можешь? Тогда извини.

Со мной Дивьяк говорит по-французски. Если я не понимаю, он без всякого раздражения повторяет, старается объяснить сложные вещи простыми словами, подбирает знакомые мне сербские корни. Чтобы не привлекать внимания, он сел спиной к улице, но к нам все равно то и дело кто-то подходит поздороваться. В Сараево Дивьяк — один из самых популярных людей, а в Республике Сербской он появляется только в темных очках и с накладными усами, потому что сербы считают его предателем своей крови: Дивьяк — серб, стоявший во главе боснийской армии.

77-летний Дивьяк родом из Белграда, но с 1966 года служил в Сараево, куда его направили после обучения в Военной школе в Париже. Когда Босния объявила о своей независимости, Дивьяк сразу объявил себя боснийцем — не бошняком, а именно боснийцем, гражданином Республики Босния и Герцеговина.

— Я всегда верил в идею мультиэтнического государства, и мне не нравилась идеология Милошевича, который строил свою политику на старых мифах и фантазиях о том, что все сербы должны жить на одной территории. Этой идее уже почти двести лет, и всегда были националисты, которые ее поддерживали. Они мыслят так, будто их девиз: «Выиграй войну, но проиграй мир!» В 1992 году югославская армия уже не была многонациональной, как раньше. В моем подразделении было 512 сербов, один мусульманин, один хорват и один еврей. Когда мне предложили занять пост замглавнокомандущего в боснийской армии, для меня это была большая честь. Именно АРБиХ я тогда воспринимал как многонациональную армию. Главнокомандующий был бошняк, его заместитель — хорват, меня воспринимали как серба. Солдатский состав был на двенадцать процентов сербским, на восемнадцать хорватским, остальные — мусульмане. Я остался в Сараево и провел там всю осаду.

Бошняки любят вспоминать, как Дивьяк, ободряя жителей Сараево, перебегал перекрестки на «аллее снайперов» и играл с пенсионерами во дворах в шахматы, как один мусульманский солдат успокаивал его: «Не волнуйтесь, генерал, сюда никогда не ступит нога серба». Про него говорили: «Когда он на передовой, нас не обстреливают, когда он уходит, сербы начинают стрелять». А еще про него говорили: «Раз он предал своих, значит, предаст и нас».

Атмосфера становилась все более нетерпимой, в армии начали практиковать общий намаз, к концу войны она была уже на 98% мусульманской. Однажды Дивьяка арестовали на 27 дней по подозрению в связях с четниками, которых он терпеть не мог, и президент Изетбегович, когда-то ближайший соратник, находясь в той же деревне, даже не навестил его в тюрьме.

Йован начал понимать, что его позвали только для того, чтобы боснийская армия хорошо выглядела в глазах мирового сообщества. «Я всего лишь ике**на для Изетбеговича», — с грустной иронией говорил он. В 1996 году Изетбегович предложил ему уйти в почетную отставку и занять должность военного атташе во Франции.

— Когда я это услышал, я чуть не заплакал. Я не понимал почему. Я ведь честно выполнял свой долг, всегда был на передовой. Когда туннель в Сараево еще не построили, я вместе со всеми перебегал аэропорт, не дожидаясь, что мне организуют специальную ооновскую машину. Я везде был вместе с солдатами, старался поддерживать их моральный дух, учить гуманному поведению. Меня называли одним из лучших тактиков.

Дивьяк не поехал во Францию, а остался в Сараево и стал заниматься детьми. Он организовал фонд помощи военным сиротам, учредил несколько образовательных программ, школьных стипендий, летних лагерей, занялся интеграцией цыганских детей. Казалось, его ожидала тихая и грустная старость. Но на этом его история не кончилась.

В 2011 году Дивьяк был арестован в Австрии по обвинению в военном преступлении. 3 мая 1992 года он сыграл важную роль в так называемом эпизоде на улице Доброволячка. Накануне боснийский президент Изетбегович был задержан югославской армией в сараевском аэропорту. Его обещали отпустить в обмен на то, что подразделения ЮНА беспрепятственно выйдут из города. Но как только президента отпустили, кто-то стал расстреливать колонну, в результате чего погибли солдаты — по одним данным, 6 человек, по другим — 42. Дивьяк находился на месте событий. Сербские власти обвинили его в том, что это он отдал приказ атаковать колонну. 75-летнему генералу пришлось доказывать международному суду, что он не верблюд, демонстрировать видеозаписи, где он, наоборот, защищает колонну ЮНА.

— Когда колонна остановилась, я вышел на улицу Доброволячка посмотреть, что происходит. Для начала мне надо было убедиться, что Изетбегович на свободе. Я связался с ним по рации, он попросил меня разобраться, чтобы его пропустили в город. Как только его кортеж проехал, я услышал несколько выстрелов и крики: «Давай, давай!» Я схватил мегафон и закричал: «Не стрелять! Прекратите огонь!» Но когда я ушел, кто-то все-таки стал стрелять. Это были не мои солдаты. Там царил полнейший хаос, в городе было множество военизированных групп — «Территориальная оборона», «Зеленые береты», полиция, различные парамилитаристские образования. Кто из них почувствовал себя вправе решать, кому жить, а кому умереть, я до сих пор не знаю.

Европейцы не выдали Дивьяка Сербии и отпустили под залог. Но именно после ареста выяснилось, насколько он популярен в Боснии. Тысячи людей вышли на улицы Сараево и к сербскому посольству, скандируя: «Дивьё, серб ты наш, Чаршиа с тобой!» (Чаршиа — главная площадь города.) Оказалось, что для народа, в отличие от политиков, Дивьяк вовсе не «ике**на», и дурацкий национализм здесь не так уж и работает. А если это так, у Боснии все-таки есть шанс стать страной.

Наступает вечер, часы на центральной мечети показывают двенадцать, хотя на самом деле только полвосьмого, — эти часы всегда показывают двенадцать во время захода солнца, и каждое утро специальный человек на башне их переводит, чтобы все знали, сколько осталось до вечерней молитвы. Мусульмане выходят на улицу есть. Чаршиа наполняется людьми, запахами и красками. Женщины здесь носят удивительные хиджабы ярких простых цветов, как из детского набора фломастеров: лазурно-голубые, огненно-красные, солнечно-желтые. Девочки-подростки играют перед мечетью во что-то вроде нашего «дзуба-дзуба», не обращая внимания на молящихся. Тут же рядом кто-то курит кальян, кто-то выпивает.

Неугомонный Лола уже битый час не может припарковаться в городе — сегодня мой последний день здесь, и он очень хочет передать для русских друзей бутылку ракии. Пока я его жду, мне приходит в голову дурацкая антиутопия — что было бы, если бы мы тоже поделились на такие вот квазинациональности.

Начинается чудовищная разрушительная война, во время которой «гопники», «хипстеры» и «кавказцы» отрезают друг другу уши и пальцы, загоняют друг друга в концлагеря с последующим обменом пленными, насилуют и убивают друг друга. Сначала «хипстеры» и «кавказцы», накачанные зарубежными бабками, вместе воюют против «гопников», потом начинают мочить друг друга. А после чудовищной резни в Тарусе и многолетней осады Москвы приходит добрый американский дядя, который говорит: ребята, хватит воевать, вы все правы, мы сделаем для вас конституцию, которая всех устроит.

«Гопники», «хипстеры» и «кавказцы» разъезжаются по разным концам страны, печатают разные деньги, формируют разные школьные программы для своих детей и утверждают, что говорят на разных языках. Через четверть века они встречаются уже только в Госдуме, где только и делают, что поносят друг друга, и лишь иногда вздыхают о тех временах, когда нефти хватало на всех, а война казалась далекой, как прогнозы Нострадамуса.

С 1990 года Балканы жили в мире лишь семь последних лет. До того были войны сербов с хорватами, боснийскими мусульманами, косовскими албанцами, НАТО. Все проиграны — Югославия исчезла с карты мира. Сегодня Балканы готовятся к новой войне. По крайней мере, о ее неизбежности предупреждают некоторые сербские политики, в случае если после 10 декабря Косово объявит независимость. Переговоры по статусу края сорваны, к границам автономии стягиваются войска. Проехав по Сербии и Боснии, корреспонденты «РР» попытались разобраться, привыкли ли люди жить без войны, или милитаризм на Балканах снова в моде

Этот портрет Иосипа Броз Тито когда-то наверняка висел в большом начальственном кабинете. Теперь «исполин революционного движения», побитый временем, выгоревший на солнце, с разводами от пролитой на него то ли воды, то ли ракии, лежит на прилавке торговки с блошиного рынка. Пиетета к портрету она явно не испытывает: лик легендарного правителя послевоенной Югославии окружен порножурналами, флакончиками с Ferry и безделушками для туристов. Любители символизма в этой картине могут найти его даже с избытком — человек, почти полвека державший в своих железных руках многонациональную федерацию, ушел в историю, как и страна, которой он руководил. Спроса на интернационализм на Балканах больше нет, так же как и спроса на портреты Тито.

Почему Югославия разваливалась так долго и кроваво? Осталось ли у людей сожаление и ощущение утраты? Мы пытались ответить на эти вопросы, общаясь с людьми, прошедшими через все недавние балканские войны. Первым, с кем мы встретились, оказался наш соотечественник.
Доброволец

Я после войны Коран прочитал. И ты знаешь, после этого по-другому на мусульман смотреть стал. Я признал пророка Мухаммеда. А что? Они в Коране, оказывается, признают Иисуса, так почему мне Мухаммеда не признать? Он хороший мужик был, — говорит нам человек в краповом берете.

У Сергея Сухарева контузия, нет четырех пальцев на руке. Он приехал в Сербию добровольцем в 1992 году. «Стопроцентно русским добровольцем», — подчеркивает он, хотя сам не из России, а из Греции. Внук репрессированных кулаков, он детство и юность провел в Казахстане — месте ссылки деда, — а в 23 года эмигрировал в Грецию.

— Когда началась война в Боснии, по телевидению много всего показывали. Церкви разрушенные, а потом в Сараево была сербская свадьба, и мусульмане ее расстреляли. Тогда меня немного заклинило. Сел в поезд и поехал в Салоники, а оттуда в Дубровник. Зачислили меня в оперативное диверсионное подразделение. Думал, одну зиму повоюю, а весной вернусь. Не получилось. Два года воевал, пока не попали на чужую ловушку и не подорвались.

Вместе с женой-сербкой и двумя детьми он живет в тихом пригороде Белграда. Познакомились на войне — она была связисткой.

— Я ведь начал жить по-настоящему только после того, как семьей обзавелся и, главное, всем все простил.

— Всем и все?

— Всем. И даже вот этому козлу, который на нас сейчас смотрит (на полу лежит коврик с изображением бывшего лидера боснийских сербов Радована Караджича. — «РР»). Ему тоже надо было простить. Я когда приехал в Боснию, не добровольцем стал, а его пациентом. Ты знаешь, что он был психиатром? И дураками целую страну сделал. Это же все благодаря его политике война шла. Он мозги вымывал людям. А вся эта война — полное говно. Я это после больницы понял. Мы тогда сидели вместе с приятелем, тоже из моего подразделения парень, а сын Караджича в «Интерконтинентале» кайфовал со своей тусовкой. У нас трусы в крови, а он тащился. У Караджича тогда в правительстве и Биляна Плавшич была — все по телевидению выступала. Как она звала, чтобы добровольцы пришли, ты бы только слышал! Как она хотела! А сейчас? Сейчас ее Гаагский трибунал за решетку посадил, а у таких, как я, сербы спрашивают: а какого х… вы сюда приходили? Официально дали маленькую пенсию, чтобы мы поумнели. Хватает только на то, чтобы за квартиру платить. Но я не обижаюсь. Я не за деньгами сюда приехал, дали — и спасибо. Я же тебе сказал: я всем простил, даже мусульманам.

— Раньше ты так не думал.

— А че я мог в 25 лет думать? У меня одна мысль была: давай, идем своих защищать! Но я уверен, что тогда правильно сделал. Просто Изетбегович (в то время лидер боснийских мусульман. — «РР») фигню сморозил. Он пошел с хорватами, которые использовали мусульман как живую силу в войне против сербов. Они должны были с Милошевичем остаться — и не было бы войны. А так получилось, что все без толку, все одно говно жрем. Больше я никогда не пойду воевать, потому что никому не мщу. Когда простил всем, знаешь, легче мне стало. А то к психологу часто ходил.

— Один человек, который в Чечне воевал, рассказывал мне, что такое состояние иногда накатывает — хочется кому-нибудь нож в лоб вогнать. Было у тебя такое?

— У меня хуже было. Я хотел бомбу взорвать. Вместе с собой. И уже почти ее сделал. А потом подумал: да пошло оно все… Кто-то из умных мужиков сказал: «Насилие порождает насилие». Это так. С мусульманами можно договориться. Русские должны понять одну вещь: в России какая вторая религия? Ислам. И если мы с ними сейчас будем воевать, конца-краю насилию не будет. Мы доказали друг другу, что можем воевать хорошо, почему бы не остановиться сейчас и не начать разговаривать?

— Сербы с косовскими албанцами пытаются разговаривать. Пока не очень получается.

— Албанцы… Они никакие не мусульмане. Те, кто сотрудничает с Америкой, не мусульмане, я считаю. Что такое Косово? Это же древняя наша, славянская, территория. Албанцам дали палец, а они руку отхватили.

— Еще не отхватили.

— Отхватили. Косово де-факто их, а когда и де-юре будет, произойдет катастрофа. Будет большое насилие: сербы против сербов. Здесь одно крыло хочет войти в Косово, а другое — послать войска в Афганистан. Знаешь, какое мое мнение? Не должна Россия им помогать. Они хотят в НАТО, ну и пусть маршируют туда стройными рядами, пусть их НАТО защищает, пусть ставит вето в Совете безопасности ООН. Хотят в ЕС — пусть он вето накладывает. Я, как русский, глупо чувствую себя здесь. Получается, что мы, русские, все даем и ничего от этого не получаем. Россия без сербов никогда не пропадет. А сербы без России? Раевский приходил сюда со своей дружиной, воевал, все время здесь русские погибали. Кто когда России сказал за это спасибо? Никогда. Хотя сербы сами по себе прекрасный народ, единственный в Европе, который сохранил настоящие славянские корни. Но они же вырождаются, теряют территории. Через 20–25 лет сербы будут здесь меньшинством. В моей семье все говорят по-сербски, я уважаю их традиции, и мне жаль, что это с ними случилось.

По стенам квартиры развешены его собственные картины — эклектичная смесь символов войны, ислама, православия. Иногда их даже кто-то покупает, но в основном живут они на зарплату жены. «Не бедствуем, но и не жируем. Идем к золотой середине. Кто-то сверху, а мы снизу», — весело улыбается Сергей на прощание.

Забытый герой

Полковник сербской армии Дани Золтан проснулся народным героем в 1999 году. Шла первая неделя натовских бомбардировок Сербии, и он сбил знаменитый американский самолет-невидимку F-117. Превратиться в идеологическую икону ему не позволила только смена власти — нынешнее правительство Сербии не очень чествует героев той войны. Поэтому Дани скромно живет в поселке Скореновац в часе езды от Белграда и популяризацией своего подвига вынужден заниматься сам. В этом году закончил снимать уже второй документальный фильм о тайнах битвы с F-117. У него и номер дома — 117.

— Случайность, — уверяет Дани. Потом уходит в другую комнату, приносит несколько картонных подарочных пакетов, достает куски металла и еще какой-то неопознанный предмет.

— Это часть крыла F-117, — почти буднично хвастается он. — Я себе минимум оставил, остальное в музей отдал. Для американцев это, конечно, было шоком: считалось, что ракетными комплексами С-125 сбить F-117 невозможно. Но я месяц работал над проблемой и нашел способ, как это сделать. Это очень простая модификация, ее можно поставить на любой ракетный комплекс.

— Что за модификация?

— Ну, это я не буду говорить, потому что это военная тайна. Есть много стран, которые имеют проблемы с американцами. Им пригодится.

— Некоторые специалисты утверждают, что вам просто повезло: американское командование отправляло F-117 на боевые вылеты без прикрытия истребителей по одному и тому же маршруту. У вас была возможность пристреляться.

— Пусть говорят. Но потом ведь они начали летать вместе с истребителями, а я сбил еще и бомбардировщик В-2 — он упал на хорватской территории в 15 километрах от границы, — подбил F-16 и еще один F-117, но им удалось дотянуть до базы.

— Война с американцами была ведь не первой. До этого были войны в Хорватии и Боснии. Что тогда происходило в армии?

— Когда началась война в Хорватии, я тоже командовал ракетной батареей. Мы стояли недалеко от Сплита. И однажды хорваты окружили нашу воинскую часть и начали требовать, чтобы мы сдались. Они сказали: у вас есть 12 часов, чтобы принять решение. Это был очень тяжелый момент. Я сказал: не трогайте нас, давайте дождемся, что скажут политики. Те снова: «Нет, у вас 12 часов». Я понимал, что мой единственный козырь — ракеты, и сказал: «Ребята, вы можете ставить мне ультиматум, но если будет хоть один выстрел в нашу сторону, через несколько секунд я дам залп по Загребу». Они не поверили: «Погибнут мирные люди!» Я ответил: «Понимаю. Но кнопку эту нажму не я, а вы». Через несколько часов они сняли осаду и ушли в Банью Луку.

— И вы действительно отдали бы приказ стрелять по Загребу?

— Да.

— И это вам легко далось бы?

— Нет, конечно. Когда позже, в 99-м году, были авианалеты НАТО, мне ни в чем не приходилось убеждать своих подчиненных. Была очень простая схема: есть агрессор, и твой долг — защищать страну. Когда была война в Хорватии, все было по-другому. Мы были солдатами Югославской народной армии (ЮНА) — страны, которой, по сути, уже не было. И многие офицеры задумывались над тем, правильно ли мы делаем. И я тогда собрал всех и сказал: забудьте о политике, для всех нас сейчас главное — остаться в живых. А политики пусть договариваются. Мы же ответим только ударом на удар.

— А вам самому не жалко, что Югославия распалась?

— Жалко, конечно. Когда была Югославия, хорошо было жить, богато. Можно было спокойно поехать в тот же Загреб, а сейчас это нереально. Тогда с югославским паспортом можно было весь мир объехать свободно. Сейчас виза всюду нужна. А распалась страна из-за амбиций. С теми же хорватами как получилось? У них во время Второй мировой войны было свое государство. И политики на этом сыграли.

— А был шанс остановить?

— Да. В 1991 году существовал один план военного переворота. В апреле он лежал на столе у генерала Велько Кадиевича, в то время министра обороны Югославии. Предполагалось арестовать всех националистических лидеров Сербии, Хорватии и Боснии: и Милошевича, и Туджмана, и Изетбеговича — и ввести военное положение. И войны удалось бы избежать. Был бы военный режим, но потом бы мы провели выборы и пришли к демократии. Но Кадиевичу не хватило храбрости.

Надо сказать, что генерал армии Велько Кадиевич с Дани Золтаном заочно не согласился. В книге «Контрудар. Мой взгляд на распад Югославии», которая в этом году вышла на русском языке, он признает, что план путча был, но к тому времени Югославию уже не спасло бы ничего: «Начать военный путч после тех результатов, которые продемонстрировали первые многосторонние выборы и референдумы в Югославии, означало противопоставить армию не националистическим лидерам, как думали некоторые, а всем народам, высказавшимся против Югославии как единого государства в пользу независимых национальных государств. Это на деле означало бы, что ЮНА, тогда уже по своему составу сербская армия, оккупировала бы большинство несербских народов Югославии».

…После поражения в войне с НАТО Дани Золтан уволился в запас.

— Армия разваливалась, начались сокращения. А я человек активный, не люблю сидеть и ждать, когда меня выгонят. Ушел сам. Теперь вот у меня пекарня. Не скажу, что она приносит большой доход, — это просто занятие для души. А так есть еще небольшой цех, который удобрения производит, и туристическое агентство, занимающееся сельским туризмом.

— Охотно едут?

— Охотно. В прошлом году три тысячи туристов из Европы через наше агентство приехало в Сербию.

— Не боитесь, что ситуация вокруг Косово помешает бизнесу?

— Вряд ли. Войны не будет. Я вам как бывший военный говорю. Сербская армия стала значительно слабее, сократилась на треть. Кроме того, это же путь к изоляции. А Милошевич в 99-м году всем показал, к чему приводит противостояние со всем миром, — утешает то ли нас, то ли себя Дани.
Мусульмане

Ферид Адемович не признался нам, что воевал против сербов. Впрочем, из мусульман, которые живут в Сребренице и ее окрестностях, в этом не признается, наверное, никто. Они здесь до сих пор в меньшинстве и до сих пор не особо ладят с местными сербами. И неудивительно: в 1995 году войска под командованием Ратко Младича провели в районе Сребреницы карательную операцию против боснийских мусульман, в которой погибло порядка 7 тыс. человек, большинство — мирные жители. Фериду было тогда 22 года.

— Из моей семьи тогда убили 49 человек. Они не прошли сквозь сербские кордоны. В Шушнярах (поселок недалеко от Сребреницы. — «РР») до войны было 70 богатых мусульманских домов. Когда сербы напали на Сребреницу, мы пошли через лес в сторону Тузлы. Это было в ночь на 11 июля 1995 года. А утром нарвались на сербскую засаду, и там убили больше всего. Моего отца и трех его братьев арестовали и увезли в тюрьму в Кравицу. Больше мы о них ничего не слышали. Только моего отца потом нашли на кладбище. Мы с женой уехали в Сараево, поселились в лагере для беженцев.

Нынешней весной Ферид вернулся в поселок. Его дом правительство отремонтировало, а дом его брата стоит заброшенный.

— Из семидесяти семей вернулось двадцать, ну, может быть, тридцать. А что здесь делать? Работы нет. Я сантехник, но новые дома почти никто не строит, водопровод прокладывать никому не надо. Просил у властей трактор — не дают. Хочу овчарню строить овец на сто, но денег нет. Вот закончат дети школу — пусть едут в Сараево.

— А местные сербы как к вам относятся?

— Я бы не сказал, что все спокойно, но серьезной угрозы нет. Иначе бы я жену и детей сюда не привез. Конечно, есть провокации. Но больше на словах. Идешь по улице, а сербы сидят в своем кафе и кричат: «Чего вернулся, мусульманин?»

— Ненависть осталась?

— У меня? К тем, кто убивал, да. Но их же здесь нет. А те, кто сидит и просто слова разные тебе говорит, — мне они безразличны.

В Республике Сербской (в составе боснийской федерации) сейчас неспокойно. Все чаще ведутся разговоры о том, что в случае если Косово получит независимость, в этой части Боснии проведут референдум по присоединению к Сербии. Хотя по сравнению с Косово все не так пугающе. Здесь мусульмане не очень стремятся покидать пределы своих анклавов, как сербы в Косово, и кажется, что годы без войны все же немного примирили бывших врагов.

— Я был в Швейцарии, — делится наблюдениями помощник мэра города Поточары Мухизин Омерович. — Не сказать, что они умнее нас, но далеко впереди по технологиям, по экономике. А все потому, что у них войны не было 800 лет. А у нас то одна война, то другая.

— Но вы же сами эту войну во многом и спровоцировали, когда захотели выйти из состава Югославии.

— А что хорошего было в Югославии? Да, экономика была сильной, каждый мог заработать, чтобы на море съездить. Но при Тито в тюрьму могли посадить за все: за то, что ты мусульманин, за то, что признался, что любишь Сталина и Россию. И потом, не мы войну начинали. Когда Младич провел здесь операцию, говорили, что у нас много оружия. Но у нас не было оружия. Спасаясь, я убегал в лес без оружия.

— Но сейчас вы живете рядом с сербами.

— Я же не говорю, что все сербы устроили геноцид мусульман в Боснии. Просто были преступники, а есть и нормальные люди. Когда я в 95-м году прятался в лесу, знаете, кого я больше всего боялся? Собак, которых они по следу пустили. Так и с сербами: есть среди них такие, как собаки, — преступники, но не все. Я потерял отца, приятелей — их всех убили в Среб­ренице, но ненависти нет. Есть презрение. К тому же мусульмане в Боснии отличаются от тех же албанцев в Косово. Мы терпимее. У нас много смешанных браков. У меня до вой­ны была сербская девушка. Так что нам проще жить вместе.

Несмотря на декларируемую помощником мэра толерантность, в доме Ферида Адемовича мы видим на полке две гранаты.

— Муляжи, — улыбается он.

На вопрос, есть ли где-то в доме настоящие, глупо ждать искреннего ответа.
Беженцы

августа 1995 года хорватские войска начали операцию «Буря» — наступление на города так называемой Сербской Краины, сербского анклава в Хорватии, который не признавал власть Загреба. Один из результатов операции — около 200 тыс. сербов-беженцев. Большинство из них до сих пор домой не вернулись. Несколько тысяч уже тринадцатый год живут в лагере около городка Смедерово в двух часах езды от Белграда. Место негостеприимное: около сотни бараков в десятке метров от металлургического завода.

Беженцы живут по-разному. Кто-то по 8–10 человек в комнате, старожилы успели обзавестись отдельными небольшими бараками. В одном из таких «элитарных» двухкомнатных бараков живет семья Радиновичей. Муж с женой, бабушка, сын с невесткой и недавно родившийся ребенок. Глава семьи, Илия, работал в Хорватии на точно таком же заводе, который коптит небо за забором.

— Нормально с хорватами жили. Работали на одном заводе, пили, ели вместе. Никогда не было с ними проблем.

— Не от вас первого это слышу, но тогда непонятно, почему вообще война началась.

— Началась, потому что кому-то это надо было. Туджману, Милошевичу, Изетбеговичу. Они зарабатывали деньги на этой войне, а бедные люди, думаете, хотели воевать? Вот я работал на металлургическом заводе в Книне. Думаете, я так хотел брать автомат и воевать с хорватами? Нет. Но мне дали автомат — и я воевал, потому что политики довели ситуацию до того, что либо мы их, либо они нас. Я пять лет защищал Книн (столица Сербской Краины. — «РР»), пока не началась операция «Буря». Когда нас разбили, бежал в Боснию, там нашел семью, с которой постепенно добрались до Сербии. Денег не было, одежды тоже — когда из города эвакуировали, говорили, что только на один день. А уже тринадцать лет прошло.

Теперь они живут здесь. В квартиру в Книне вселилась хорватская семья, и вернуться туда невозможно. Остался дом матери в деревне, но за 12 лет вся земля там заросла травой и сорняками. Чтобы возделать ее, надо много денег, которых у них нет.

— Помощь от государства — вот этот барак и все, — говорит Илия. — Что заработаем, то и наше. На стройках работаем, в сельском хозяйстве местным помогаем.

— А здешние сербы как к вам относятся? Не воспринимают как конкурентов на рабочие места?

— Проблем нет. Отношение хорошее. Первое время, я когда в магазин заходил, мне даже говорили: давай в долг тебе будем продукты давать. Но я в долг жить не привык. На жизнь хватает, но скопить денег, чтобы вернуться в Хорватию и начать там все с нуля, нет. Да и думаю, стоит ли. Был я в Хорватии. И почти никого не узнал. Приехали какие-то люди из других районов, заняли наши квартиры. А недавно зятя моего арестовали — он водителем автобуса работал, в Хорватию ездил. Я — за ним, мне говорят: давай 100 тысяч евро адвокатам, попробуем вытащить. «Почему так дорого?» — спрашиваю. — «Потому что серб». За что арестовали, до сих пор не знаем. Вроде бы они считают, раз родился на территории Хорватии, должен был в хорватской армии служить. А он не служил. То есть вроде как дезертир. Так он там сколько лет не живет!
Фанаты

Многие в Югославии считают, что все началось с фанатов. По крайней мере, именно на футболе неприязнь сербов и хорватов впервые вылилась в открытые столкновения. 13 мая 1990 года в Заг­реб на матч с местным «Динамо» приехала белградская «Црвена Звезда» и ее «группа поддержки», самыми радикальными в ней были «Тигры Аркана» — группировка 38-летнего Желько Ражнатовича. Бойня между сербскими и хорватскими болельщиками не ограничилась стадионом. Итог — 137 раненых, почти две сотни арестованных. Несколько месяцев спустя Желько Ражнатович на основе фанатской группировки создал свою Сербскую добровольческую гвардию. Она воевала в Боснии, Косово и Сербской Краине. Говорят, и в бой некоторые из них ходили, как на стадион, — в шарфах «Црвены Звезды».

Радикализм сербских футбольных фанатов не исчез и 17 лет спустя. Этим летом белградский «Партизан» исключили из розыгрыша европейских кубков за то, что его поклонники устроили побоище во время игры с боснийским клубом «Зриньски». И все потому, что в городе этом живут хорваты. Группировка фанатов «Партизана» носит «веселое» название «Гробари», то есть могильщики. Накануне очередного матча один из лидеров группировки, Александр, делился с нами впечатлениями от поездки в Боснию:

— Они сами виноваты — посадили нас рядом с хорватами, ограждение слабое. С их стороны камни полетели. А мы тоже хорошо подготовились: бутылки с бензином и паклей. Очень хорошо горит. Поджигаешь и бросаешь.

— А кто первый начал?

— Как кто? Мы, конечно, — смеется Александр.

— Но зачем?

— Да потому что они — хорваты.

— И что?

— Да то, что мы их ненавидим.

— За что?

— Я же объяснил: за то, что они — хорваты.

— Что, до сих пор ненавидите?

— А разве когда-то по-другому было? И перед войной у нас никакой любви не было. В Загреб или в Сплит, на море, сербу съездить всегда было тяжело. Постоянно проблемы были.

Александру на вид не больше 26–28 лет. В 1990-м он наверняка еще только пошел в школу. Хорошая память.

На ответный матч с «Партизаном» из Боснии никто не приехал.

— И правильно сделали, — не удивляется Александр. — Если бы приехали, здесь бы их и похоронили…

Спокойствие на Балканах обманчиво. У ненависти период полураспада куда больше, чем у многих радиоактивных веществ: 7–10 лет для нее не срок. Старые обиды не забыты. Любой повод может стать спусковым крючком нового конфликта. И если в 1990 году им был футбольный матч, то уж провозглашение независимости Косово тем более может им стать. Политиков, желающих разыграть силовую карту, достаточно и в Косово, и в Сербии, и в боснийской Республике Сербской. От войны ведь всегда кто-то получает выгоду.

http://rusrep.ru/article/2013/08/28/bosnia/

http://rusrep.ru/2007/27/serbiya/