Ниже – перевод отрывков книги британского историка Эндрю Хасси The French Intifada: The Long War Between France and Its Arabs . Книга издана в феврале 2014 года. Несмотря на то, что Хуссей постоянно живет и работает в Париже, книга не была переведена на французский и является чуть ли предметом бойкота со стороны французских властей.

Вечером 27 мая 2007 года я возвращался домой после рабочего дня в восточной части Парижа. Я вышел на Гар дю Норд, чтобы пересесть в другой поезд. Погруженный в свои мысли и отгороженный от внешнего мира наушниками, в которых играла музыка. Я автоматически зашел в молл, который соединяет разные уровни станции.

Я протолкнулся через толпу, которая почему-то казалась куда более напряженной и нервной, и внезапно оказался на пьяцца – мертвой зоне на линии фронта. По одну сторону стоял черно-синий полицейский спецназ, стуча дубинками по щитам, по другую – сборище подростков и молодых людей, большей частью черных и арабов, юношей и девушек, одетых по моде хип-хопа, поющих, смеющихся и швыряющих в полицию все, что попадет под руку. По их акценту и манерам было ясно, что они – не парижане. Это были подростки из banlieues – бедняцких пригородов на севере Парижа, связанных с городом поездами, приходящими на Гар дю Норд. Один пацан африканского вида размахивал железным прутом и орал. Прут разбил кабинку фотоавтомата и машину по продаже напитков. В нескольких метрах от него начинала гореть касса.

Атмосфера была фестивальной. За стеклом и железом терминала Евростар прибывали поезда из Лондона. Туристов в сопровождении автоматчиков спешно выводили наружу – блистающая столица Европы внезапно превратилась в зону боевых действий. Туристы с ужасом взирали на происходящее. Но пацаны радостно прыгали через турникеты метро, курили траву и орали. Шли куда хотели и нарушали все существующие правила поведения на станции. Это также пугало – эти пацаны могли атаковать любого, кого им вздумается. Они отменили все правила, и, в том числе, верховенство закона.

Ни в английском, ни в французском нет слова, выражающего нечто обратное глаголу “цивилизовать”. Такой концепции не существует. Но это была анти-цивилизация в действии – трансгрессия всех кодов цивилизации, которые держат общество вместе. Подобно террористической атаке или футбольному бунту акт анти-цивилизации тотален – он подрывает все сразу. Это – не интеллектуальная концепция, это – ощущение. Эти толпы атаковали весь мир вокруг них – полицию, станционные власти, прохожих – разрушая вокзал, офисы и магазины. И они точно знали, что делают.

Подробнее об истоках современного арабского терроризма в статье:
Арабский терроризм, нацистское подполье и советские спецслужбы
А так же в статье:
Связи арабов и нацистов

Я отступил обратно в толпу пассажиров, все напряженно наблюдали за разворачивающимся спектаклем реального, грубого насилия. Мало кто говорил. Никто не знал, куда это ведет и чем закончится.

Битва продолжилась еще восемь часов. Я поплелся домой пешком и наблюдал за происходящим остаток вечера по телевидению. С бороздящими в небе вертолетами, вспышками взрывов и увешанными оружием парамилитарными молодцами все это казалось отдаленной линией фронта, а не станцией в 20 минутах ходьбы от моего дома. И, несмотря на это, дикторы французского телевидения говорили о происходящем совершенно спокойно и без признаков удивления. Такой уровень насилия потряс бы большинство европейских столиц, но здесь, во Франции инцидент считался чем-то незначительным, даже банальным.

Франция - демография

Франция - арабы и турки

На протяжении последующих нескольких дней я читал прессу. Большинство репортеров и свидетелей согласились на хронологии событий. Молодой конголезец, уже известный полиции, попробовал перепрыгнуть через барьер, его тут же арестовали, применив излишнюю силу. Парня начали мутузить, проходившие мимо встали на его защиту. Менты достали пистолеты и дубинки. Начался полномасштабный мятеж.

Но как это могло произойти? Что превратило Гар дю Норд в пороховую бочку, что арест безбилетника в считанные минуты превратил вокзал в самую неуправляемую часть Франции? Вот здесь и началась путаница. Ежедневная газета Le Parisien описывала происходящее как unemeute populaire (народный мятеж) – в тоне сдержанного одобрения. Le Parisien не считается особенно левой. Но она всегда на стороне “народа” – наиболее любимого парижского мифа. Подобный язык поставил события в Гар Дю Норд в длинную череду традиции народных восстаний в Париже – от Фронды до Французской революции и Парижской Коммуны. Несколько других газет, включая “правую” Le Figaro сообщали о тех же событиях с ужасом, и уверяли, что разъяренные толпы скандировали: “Долой государство, ментов и боссов!” – и тем самым снова вписывали бунт в парижский фольклор восстаний.

Подробнее об арабской психологии глазами экспертов и исследователей в статье:
Арабская психология и национальный характер
а так же в статье:
Психология работы с арабами

Но проблема в том, что ни один из этих отчетов не верен. Пацанам, которых я видел, плевать на государство и боссов. У большинства, в любом случае, нет работы. И хотя они ненавидят полицию,они не употребляют слово flics. Для бунтовщиков менты большей частью обозначаются словами keufs или schmitts. Я слышал много выкриков Nik les schmitts (трахни ментов) и иногда на английском: Fuck the police! Этот слоган – на деле нечто большее, чем проклятие – не имеет никакого отношения к французской традиции мятежа.

Сегодня Франция – дом родной для самого крупного мусульманского населения в Европе. Сюда входят более пяти миллионов человек из Северной Африки, Ближнего Востока, и так называемой черной Атлантики – здоровенного куска Западной Африки – от Мали до Сенегала. Короткая прогулка по кварталу Барбе в северной части Парижа – крошечном перенаселенном месте, где представлены практически все эти национальности представляет живой моментальный снимок этого разнообразия – и одновременно хороший урок французской колониальной истории.

Франция - демография

Франция - количество мечетей и процент иммигрантов

Гар дю Норд, сердце этого квартала – пограничная территория. Он – разделительная черта между гнусными условиям в banlieues, пригородами за чертой города и относительным благоденствием центрального Парижа. . Сюда молодые обитатели трущоб приезжают для того, чтобы побалдеть, встретиться с представителями противоположного пола, курить, показывать себя и флиртовать – все что принято делать среди молодых людей. Париж одновременно близок и далек. Физически – он в нескольких шагах. Но в смысле работы, жилья, образа жизни, он дальше, чем Америка. И потому они так любят это место.

Гар дю Норд – горячая точка. Район, как правило, напряженный, но стабильный: все на своих местах – от ментов до дилеров. Но если полиция вдруг проявляет жесткость, это воспринимается как еще одно проявление колониализма. И потому боевой клич Na’al abouk la France! (трахни Францию) – это также вопль ярости и боли. Он выражает эмоции предков – поражение, стыд, страх. И потому он превратился в такое могущественное проклятие.

Погромщики Гар дю Норд сами себя описывают в качестве солдат “долгой войны” – против Франции и Европы. В этом смысле, они воюют против самой концепции “цивилизации”, которую они рассматривают в качестве европейского изобретения. Так называемая “французская интифада” – герилья против полиции на окраинах и в сердце французских городов – последнее и наиболее драматичное сражение с врагом.

Почему восточные страны оказались в таком состоянии:
В чем причина отсталости восточных стран
а так же в статье:
Почему арабы не добиваются успеха?

Критически важный конфликт в banlieues – это вызов Французской Республике “извне”, под которым он понимает и banlieues, и бывшие французские колониальные территории. Последние изменения в французском обществе прямо и интимно связаны с событиями в арабском мире – событиями о которых Запад или не имеет представления, или просто их не понимает

События 2005 (масштабные мятежи в Клиши-де-Буа, участников которых Саркози назвал “отребьем”) породили практически бесконечный поток статей дискуссий и книг во Франции. За всей этой шумной риторикой, однако, стояли несколько важных точек консенсуса между правыми и левыми. Во первых, и те и другие согласились с тем, что жесткость кризиса преувеличивается англоязычной прессой (феномен наблюдается по сей день – после крупных террористических атак, которые теперь происходят практически ежемесячно, французы соглашаются на том, что не позволят “единичным инцидентам” “изменить наш образ жизни”). В этой теории хитроумные англосаксы раздувают проблемы галлов с тем, чтобы отвлечь внимание от собственных иммигрантских напастей.

Франция - демография

Франция - структура мусульманских общин

Во-вторых, существует широкое согласие в том, что мятежи не имеют, или почти не имеют никакого отношения к исламу, или к истории французского присутствия в исламском мире. По версии левых журналистов Liberation и Le Monde, причиной мятежей были “социальные трещины” и нехватка “социальной справедливости”. Даже французские спецслужбы присоединяются к подобной точке зрения, называя происходящее “народным восстанием”, и занижая роль исламистских групп. Практически все отрицают, что мятежи являются новой формой политики, который бросает прямой вызов французской государственности.

Несмотря на это, современная Франция разрывается очень жестоким конфликтом между двумя принципами – laicite и communitarisme. Термин laicite затруднительно точно перевести. В общем, он означает, что по французскому закону запрещено различать граждан на основании исповедуемой ими религии. Французский принцип активно блокирует религиозное вмешательство в дела государства. Все это восходит к Французской революции 1789 года и рассматривается в качестве инструмента воспитания католической церкви. В качестве специфически анти-религиозной концепции laicite гарантирует “неделимость Республики”.

Почему причина упадка арабских стран - мировоззрение, в статье:
Почему деградируют мусульмане?

В последние годы этой основополагающей концепции Французской Республики противостоит communitarisme, для которого нужды коммуны, общины, секты – важнее общества. И снова, в противоположность англо-саксонской модели где “отличие” – сексуальное, религиозное или физическое нечто само собой разумеющееся и даже восхваляемое, во Франции “отличие” рассматривается в качестве сектантства и угрозы Республике, наиболее острая проблема в том, что принципы универсализма, и, в первую очередь, laicite, для последних поколений мусульманских иммигрантов могут казаться новой оболочкой “цивилизационной миссии” или “колониализма”. Иными словами, если мусульмане хотят быть “французскими”, они сначала должны научиться быть гражданами республики, а уж затем мусульманами. Для многих это – невыполнимая задача, и отсюда бесконечные трудности вокруг концепций “мусульман Франции” или “мусульман во Франции”.

Франция демография

Франция - мигранты

Но этот конфликт не только вокруг религии – но и вокруг экстремальных эмоций. Больше чем смерти, большинство человеческих существ опасается аннигиляции. Этот процесс хорошо знаком психиатрам, занимающимся пациентами с шизофренией или депрессией. Часть процесса ментальной дезинтеграции, которая характеризует эти болезни – ощущение частичного или тотального отчуждения. В тот момент когда индивид утрачивает всякое ощущение аутентичной идентичности, самого себя, внутри до того, что не чувствует себя существующим, он, в буквальном смысле, становится чужаком для самого себя.

Исторически, именно это произошло с колониальными территориями Франции, и то что происходит сейчас в banlieues. Именно поэтому для иммигрантов из бывших колоний практически невозможно чувствовать себя “дома” во Франции. Несмотря на всю их современность , эти огромные урбанистические пространства пригородов сконструированы наподобие гигантских исправительных лагерей. И banlieues – наиболее буквальное выражение “другого” – другого, исключенного, подавленного, страшного и презираемого – всего того, что держит его физически и культурно отделенным от мэйнстримной французской “цивилизации”.

Именно этот аргумент выдвигает известнейший французский политолог и специалист по исламу Жиль Кепель. Свою новую работу он назвал Qatrevingt-treize – намек на великую новеллу Виктора Гюго о Терроре 1793 года и парижском квартале Сен-Дени, известного как “93” по его почтовому коду. В свое книге Кепель производит патологоанатомическое вскрытие недавней истории квартала, и приходит к выводу о том, что несмотря на то, что несколько вариаций ислама воюют друг с другом в его пределах, все они едины в своей ненависти к светскому французскому государству.

Еще о психологии арабского человека в статье:
Почему арабы плохие солдаты

Кепель также убежден в том, что критически важный конфликт в banlieues – это вызов Французской Республике “извне”, под которым он понимает и banlieues, и бывшие французские колониальные территории. Наиболее важно, в отличие от всех своих коллег, он видит, что последние изменения в французском обществе прямо и интимно связаны с событиями в арабском мире – событиями о которых Запад или не имеет представления, или просто их не понимает. Сидя в своем тесном офисе на бульваре Сен-Жерман Кепель говорит: “Большинство политических комментаторов – слепы. Они отказываются видеть мир за пределами Франции. И потому они также не в состоянии понять то, что происходит здесь из-за истории наших отношений с арабским миром, и нашу историю здесь”.

Франция

Уровни безработицы (%) в первом и втором поколениях иммигрантов из развивающихся стран во Франции

Кепель настаивает на том, что нынешнюю напряженность невозможно отделить от так называемой “Арабской Весны” – волны мятежей, распространившейся по мусульманскому миру в 2011 году. Специфически, Арабская Весна привела к капитальной встряске всех “установленных истин” касаемо Северной Африки, которую остальной мир, как правило, видел через французские глаза.

Ничего здесь не было прямолинейным. Тунисская революция, с которой началась Арабская Весна, тунисцами во Франции воспевалась в качестве триумфа. В то же время, в момент, когда режим был смыт, стал ясен масштаб французского двуличия и связей с коррумпированным правительством Бен Али. Это, несомненно, лишь углубило подозрительность тунисцев во Франции относительно французского правительства. Одновременно в самом Тунисе растущее число салафитов специфически считало Францию своим врагом. Я это видел своими собственными глазами во время поездки в Тунис в 2012 году, когда салафиты говорили мне о грядущей “новой освободительной войне” против Франции.

Сходные настроения – в Марокко и Алжире, где непопулярные правительства усиливаются французским оружием и деньгами. Самая большая часть этой книги будет посвящена Алжиру. Это не только потому, что Алжир – крупнейшая страна региона и потенциальная региональная сверхдержава, но и потому, что именно там Франция вела тотальную войну против мусульманского населения. Несмотря на высокий уровень сопротивления французскому присутствию в Тунисе и Марокко, он никогда не достигал той интенсивности, и именно поэтому Алжир, память о кровавой войне против Франции все еще лежит тяжелым грузом и на французском, и на мусульманском сознании.

На момент написания этой книги мы видим коллапс Сирии, проваливающейся в массовую бойню и хаос и создается впечатление того. что Арабская Весна превращается в Арабский Холокост. Французы, конечно, не хотели, чтобы это случилось, но пока они пытаются бороться с нарастающим хаосом, их собственные banlieues выходят из под контроля – гнев и насилие, как в зеркале отражаются по обе стороны Средиземного моря.

Франция

Социально-профессиональная структура некоторых групп населения Франции, %

Такова концепция философа Алана Финкелькраута, давшего интервью израильской газете Гаарец после бунтов 2005 года. В нем он выразил скорее подробное описание происходящего в качестве восстания против Франции, нежели обычного протеста и требования социальных реформ. Об интервью сообщили в Le Monde и Финкелькраут в один день превратился в главного врага левых. Nouvelle Observateur проклял его в качестве “нео-реакционера” и обвинил его в том, что он служит Жан Мари Ле Пену и разжигает расовую ненависть.

Я обсудил эти обвинения с Финкелькраутом, который относится к ним как к очевидному нонсенсу. В то же время инцидент еще раз вскрыл плохо скрываемый французский антисемитизм – как левых, так и правых. Многие намекали или говорили прямо, что из-за своего еврейского происхождения Финкелькраут пытается вбить кол между французами и арабами (Кепеля также часто атакуют за его предполагаемое “еврейство”).Это удобно размывает основной аргумент, используемый Финкелькраутом – о том, что существует разница разница между протестом и подрывной деятельностью. Финкелькраут указывает на то, что протестующие жгли школы и государственные учреждения не потому, что “общество выкинуло их за борт”, а потому, что они объявили войну государству. Он говорит, что таков истинный голос бунтовщиков, и его необходимо выслушать – до того как продумывать любой политический ответ. Еще более важно – они не рассматривают себя в качестве жертв, но в качестве агентов истории. Именно поэтому они называют друг друга “солдатами”.

Написание любой истории Франции – это вступление на территорию конфликта. У французов есть строго фиксированные идеи историографии или того, чем она должна быть, и они максимально настороженно относятся к подрывным англо-саксонским идеям, бросающим вызов или ставящим под сомнения эти представления. История Франции и ее арабских колоний, следуя этой логике, всегда порождает двойную коллизию.

Одна из главных идей этой книги заключается в том, что стремительный и неожиданный развал европейских колониальных империй после окончания второй мировой войны будет иметь определяющее значение для всей истории 21-го века. До сего дня взгляд большинства историков зафиксирован на второй мировой войне как на ключевом событии последних ста лет. Точно также, холодная война, которую иногда называют третьей мировой считается самым значительным событием послевоенного периода.

Эта книга, по контрасту – путешествие по по самым важным и опасным линиям фронта того, что многие историки называют четвертой мировой войной – от banlieues во Франции в Алжир, Тунис и Марокко – и обратно в тюрьмы Франции. Это конфликт не только ислама и Запада или глобального Юга и богатого Севера, но конфликт между двумя очень разными опытами жизни – колонизаторов и колонизируемых. Это война вечно изменяющихся фронтов, ускользающих врагов, постоянно изменяющейся тактики – все это является результатом неопределенности, двойственности, сложности, определяющих отношения в колониальной системе.

Процесс деколонизации опасен потому что преисполнен подобными неопределенными психологическими конфликтами. Нигде это так ярко не продемонстрировано, как в Алжире, который все еще испытывает бесконечную травму нации в трауре по утраченной родительской фигуре.

Новейшая история Туниса и Марокко предопределена страхом перед французами и Алжиром. Обе страны получили независимость в начале 50-х, и хотя тунисцы и марокканцы симпатизировали алжирской борьбе за независимость, они боялись, что конфликт перекинется на их территорию. Они также были в ужасе от перспективы того, что в случае, если это произойдет, Франция будет спровоцирована на массивную военную акцию наподобие той, что имела место в Алжире.

Те же самые страхи расползались в начале 90-х и продолжаются по сей день. Во время алжирской гражданской войны алжирские границы были закрыты. И через них шла только контрабанда – людей или наркотиков. В 2007 Аль-Каида основала свою алжирскую базу и провозгласила Марокко и Тунис “кафирскими государствами”. Между тем, Франция вернула себе доминирующие экономические позиции во всех трех странах.

Напряженность в этих странах не прекращалась с тех пор, как в 1957 французы построили Линию Мориса – систему заграждений, протянувшуюся на сотни километров от тунисской границы с Алжиром в Сахару и до границы с Марокко. Этот невероятный подвиг военной инженерии сравним лишь с Линией Мажино. По колючей проволоке пропущен ток, и вдоль всей протяженности границы на ней висят патетические останки овец, собак, козлов, ослов и пастухов.

Несмотря на громадные расходы и сотни французских солдат, охранявших блок-посты, Линия Мориса просто не работала. Алжирские мятежники очень скоро научились пользоваться кусачками, да и в любом случае, полицейский надзор над Сахарой физически невозможен. Барьер преуспел только в возникновении у алжирцев ощущения того, что они живут в гигантском концентрационном лагере, в то время как их братьям мусульманам не дают возможности оказать помощь. Такие же эмоции мы наблюдаем сегодня в Газе и Рамалле, и те же чувства содержания под стражей и исключения из общества вспыхивают во французских banlieues.

Чтобы представить себе, что сегодня происходит во Франции, нужно понять историю ее колониальных войн в Северной Африке и ту роль, которую они сыграли во всемирном процессе деколонизации. Пытки, коллективные убийства , этнические чистки – все эти инструменты применялись французами в Северной Африке. С мусульманской стороны герилья, терроризм и убийства рассматривались в качестве легитимных орудий борьбы с европейским угнетателем. С этой точки зрения мы видим новую историю старой нации, чья идентичность – мировая столица свободы, равенства и братства. Этой идентичности на каждом шагу бросается вызов, и она находится в постоянном антагонизме со своей культурной противоположностью – секуляристская Республика против политики обездоленных колониальных подданных.

В этой двойственной перспективе Франция не была, как приятно и привычно думается французским историкам, единственным агентом истории в колониальный период. Страны Магриба прямо воздействовали на все зигзаги французской истории. И именно этот процесс, игнорируемый большей частью французских интеллектуалов, продолжается во французских banlieues.

Как бы ни старались французская пресса принизить остроту знакомых внутренних проблем, факт заключается в том, что сама Франция – объект атаки со стороны озлобленных и обездоленных потомков французского колониального проекта. И пока продолжится это непонимание, продолжится “долгая война”: “Na’al abouk la France! ”

Для обычных французов — также, как и для властей, одним из наиболее ужасающих аспектов мятежей 2005 года было то, что они не ограничились Парижем. В первые дни октября проблемы распространились на Иль де-Франс, К 9 ноября 119 городов, городков и деревень сообщали о серьезных столкновениях.

То, что напугало всех — полиция и правительство были полностью не подготовлены к масштабам происходящего. Как будто некая скрытая пружина распрямилась и неизвестная прежде сила неожиданно атаковала нацию, без всяких предупредительных сигналов. На деле, сигналы были налицо уже несколько десятилетий — их просто никто не хотел признавать. Разделение между Францией и ее новым иммигрантским населением из бывших колоний существует уже очень давно. Традиционно Франция гордится своим культурным разнообразием. Не-парижский француз, как правило, определяет себя в качестве продукта terroir – слова, означающего уникальную комбинацию языка, земли и климата, которая и придает особой и индивидуальные аромат региональной идентичности во Франции

С 16-го века выражение de souche используется для определения идентичности французской персоны, прямого продукта terroir (souche — часть ствола дерева, наиболее упрямо вцепившаяся в землю). В последние годы в крайне-правых кругах это выражение все чаще используется для определения «настоящего француза» – в отличие от вновь прибывших.

Бунты 2005 были прямой противоположностью этому давнему культурному нарративу. Мятежникам было плевать на географию, на то, считают их французами или нет, на саму Францию. Они хотели только воевать. Их врагом была Франция во всех ее официальных и неофициальных формах, включая souchards — слово, превратившееся в ругательство в предместьях — и впервые использованное во время первых иммигрантских бунтов в 1981 году. Загадочным образом они произошли не в Париже — но из всех мест в Франции — в Лионе. Неприятности никого н удивляют и всегда ожидаемы в Париже, который многие не-парижане и не считают французским городом. Но вопрос возникал тогда и возникает сегодня — почему Лион? Что есть особенного, жуткого в этом городе?

Для большинства иностранных туристов в наши дни Лион — не более, чем ворота на Юг Франции — местности знаменитой своей едой, хорошей жизнью среднего класса, кое-какими римскими руинами — и, в общем, больше ничем. Короткая пешая прогулка с приятной площади Белленкур в обновленный Старый Город, мимо череды шикарных ресторанов на рю Мерсье лишь утвердит чужеземца во мнении, что речь идет об одном из наиболее цивилизованных болотцев Европы.

Лион — второй по величине город Франции, но его отношения со столицей трудны. Исторически, он всегда был обращен на юг и на восток, к Провансу, Италии, Швейцарии. Соответственно, город всегда представлял себя в качестве анти-Парижа. Более того, Лион считает себя столицей La France profonde (глубокой Франции) – «реальной» Франции буржуазных провинциальных доблестей — противоположности космополитскому и не заслуживающему доверия Парижу.

Лионцы также славятся своей благоразумностью и осмотрительностью. Они разительно отличаются от парижских задавак. Странно, но Лион, второй по величине город в стране, не пытается продавать себя в качестве направления международного туризма в отличие, например, от Барселоны, Бирмингема или Мюнхена. Марсель, Ницца, Бордо известны внешнему миру куда лучше, чем это замкнутое на себя, обособленное место. Один из многих секретов Лиона в том , что он наиболее «алжирский» город Франции. Лион также считается столицей всякого рода оккультной активности — в том числе, некромантии и сатанизма. С городом связаны Нострадамус, спиритуалист 19-го века Аллан Кардек и и мистик Мэтр Филипп. Действие новеллы Жориса Гюисмнаса «Проклятые» происходит в Лионе, и ее главный герой, сатанист доктор Йоханнес списан с реальной фигуры — лионского аббата Буллана, прославившегося «священной содомией» и слухами о ритуальных убийствах младенцев. Неудивительно, что и масонство процветало в Лионе, в качестве скрытой формы сопротивления железным законам технологии и прогресса. И наконец, Лион всегда был домом наиболее фанатичных и мистических разновидностей католицизма, что позволяло лионцам представлять себя в качестве высших существ по сравнению с парижанами, культивировать имидж города – глубокого, священного сердца Франции.

Городской пролетариат был зол и романтичен. Лион стал первым городом Европы, в котором подняли черный флаг анархии. Российский анархист Михаил Бакунин прибыл сюда в 1868 году чтобы возглавить восстание рабочих. Вместе со своими камрадами Бакунин провозгласил коммуну — на площади Де Терро. Теперь здесь стоит сверкающий оперный театр. Темные, узкие улицы вокруг — символ острых социальных и расовых противоречий в Лионе. Во время войны по этим аллеям скрывались от нацистов люди Сопротивления. Здесь – исторический фон суда над Клаусом Барбье, от которого Лион пришел в конвульсии в 1986. Барбье, знаменитый «мясник Лиона», отправил на смерть 14 тысяч человек. Он также использовал новые техники пыток, в том числе электрошок и сексуальные издевательства над узниками с собаками. Его защиту проводил блестящий адвокат, Жак Верже. Он утверждал, что то, что делал Барбье ничем не отличалось от того, что творили французы во время режима Виши и от методов колониальной администрации Алжира. Лионцы, обвинявшие Барбье внезапно оказались в положении обвиняемых. Они отступили, и многие обвинения против Барбье были сняты. Это был один из немногих моментов, когда Лион оказался на международной сцене: его репутация от этого не улучшилась.

Сегодня полиция редко заглядывает на площадь де Терро, которая и днем и ночью функционирует, главным образом, в качестве наркотического супермаркета. Сердце Лиона, однако, относительно спокойно по сравнению c дистриктами Волл-эн-Велан и Вениссо, где «горячим летом» 1981 года произошли расовые мятежи.

В течение этого лета, автомобили регулярно поджигались иммигрантской молодежью, объявившей войну полиции. Она называла такой вид развлечений «родео». Эпицентром мятежей стал cite Мингет, в спешке отстроенный в 1965 году в ожидании наплыва иммигрантов — главным образом из Северной Африки и бывших французских колоний.

Вся Франция была обеспокоена ночными конфронтациями молодежи и полиции в Мингет. Большинство французов никогда не бывали в таких местах, более того – они не подозревали об их существовании. Они были потрясены тем, что подобные события начались всего через несколько месяцев после прихода к власти Франсуа Миттерана, на волне энтузиазма, порожденного избранием первого по-настоящему социалистического президента в послевоенный период. Вся левая Франция находилась в состоянии крайнего возбуждения. Казалось, что поколение 68-го года, с таким упорством воевавшее против патерналистских ограничений “Старой Франции” наконец сможет исполнить свои обещания “свободы для всех”.

Немедленным вызовом стал тот факт, что власти не знали, чем объяснить беспорядки и как их понимать. В этой части Лиона уже существовал длинный след насилия – на протяжении всех 70-х годов. Этих людей часто называли “поколение Beur”, Beur – слэнговое слово, обозначающее араба. Это поколение арабской молодежи было и злым, и оптимистичным. Они были злы на то, что воспринималось ими как расистское общество, на исключение из мэйнстрима, но они принимали политически корректные ценности французских левых. Эти молодые люди еще не были заражены радиклаьным исламом. Они верили в право курить дурь, пить алкоголь, волочиться за девками любого происхождения и играть в рок-группах.

Таков был опыт Рашида Таха, рожденного в Алжире, переехавшего в Лион и превратившегося в один из наиболее громких и уважаемых арабских голосов во Франции. В 80-х он был фаном традиционной арабской музыки, французского попа и английского панка. Таха основал клубную сцену в Лионе, который на короткое время даже получил титул “столицы французского рока”. У него был бэнд Carte de Sejour (вид на жительство).

Все знали о бунтах в Мигет, и все знали, что это серьезно – но никто реально не понимал этого Они были полностью отделены от общего настроения страны. Я сам был там тем летом. Я обнаружил себя в относительно хорошо функционирующем предместье многоэтажек. Все было современно и чисто, совсем не похоже на трущобы Ливерпуля или мрачные улицы Брикстона. Я заметил, что кругом были одни арабы, но наивно полагался на их окультуренность.

Французский мэйнстрим описывал бунтовщиков как “делинквентов”, используя позабытые эпитеты – такие как хулиганы и грубияны. Правая пресса была еще более откровенной и использовала откровенно расистский язык говоря об “арабах, ворующих наши автомобили, готовых обесчестить наших дочерей”.

В 1984 году Франция была потрясена еще большим взрывом насилия в Вениссо, закончившимся полной военной оккупацией предместья 4 тысячами вооруженными полицейскими. Франсуа Миттеран прибыл в Мингет, и произнес напыщенные фразы о том, что “необходимо что-то сделать”.

Бунтовщикам было плевать. Единственным их стремлением было причинить как можно больше ущерба. Они определенно не идентифицировали себя с леваками и интеллектуалами, которые только теперь начали подводить научные объяснения под “родео”. Один из зачинщиков, Фарид, говорил о них: “Нам было совершенно наплевать, и мы в любом случае этого не понимали. Они не были теми, кто живет глубоко в дерьме. Некоторые из них, что появлялись здесь, получили пощечины. Мы были сыты по горло всеми”.

Для любого, кто знал Лион изнутри, мятежи 80-х не стали сюрпризом. Напряжение нарастало годами, с самой первой волны иммигрантов из Северной Африки в начале 60-х. Их размещали в “бидонвиллях” – трущобах за городской чертой, с хижинами из картона и гофрированной жести. Некоторые бидонвилли просуществовали до 70-х , пока Лион жирел и богател. В этот период десятки тысяч арабов были отрезаны от жизни в городе.

В соответствии со своей эксцентричной натурой, Лион всегда имел очень странную политическую культуру, не имевшую ничего общего с мэйнстримом. Уже начиная с ранних 90-х Национальный Фронт добивался существенных успехов в Лионе и окрестностях. Его целью всегда было превратить город в свою стратегическую столицу, противовес “космополитскому” Парижу.

Связи Лиона с крайне-правыми Европы, однако, лежат куда глубже. В 80-х и 90-х Университет Жан Мулен ( также известный, как Лион 3) оказался в центре нескольких громких скандалов. Во время процесса над Барбье выяснилось, что университет – дом родной французских “негационистов” (отрицателей Холокоста). Этот мерзкий штамм лионской культуры прослеживается к 70-м, когда профессор литературной теории Робер Фориссон объявил Холокост “мифом” и “фабрикацией”. За ним последовала плеяда еще более отвратительных фанатиков и чокнутых, писавших диссертации об отрицании газовых камер и защищавших Гитлера. Это прекратилось лишь в 2001, когда министр просвещения Жак Ланг направил в Лион 3 комиссию расследования во главе с Анри Руссо,известным исследователем Виши. Его доклад, опубликованный в 2004 стал “политическим динамитом”. В центре “негационистского рака” оказался профессор Бруно Гольниш – номер два в списке Национального Фронта, заместитель Жан-Мари Ле Пена, депутат Европарламента и профессор японского в Лион 3. В 2007 Гольниша оштрафовали на 55 тысяч евро за отрицание Холокоста и на некоторое время отстранили от преподавания. Его возвращение в Лион 3 сопровождалось массовой дракой между леваками, Национальным Фронтом, полицией, университетской охраной и телохранителями профессора.

Но реальная опасность крайне-правой подпольной культуры в Лионе заключается в том, что она находится в резком противоречии с мультирасовым составом его обитателей. И это, скорее всего, станет доминирующим фактором в жизни города на протяжении жизни нескольких ближайших поколений. И из-за этого, несмотря на реновации и модернизации, арабская молодежь по-прежнему считает, что она находится состоянии войны с государством, и ее гнев и фрустрации обостряются ощущением того, что ее никто не готов слушать.

Я вернулся в Волл-эн-Велан в 2012, через 30 лет после первого посещения. Расовые отличия между центром Лиона и cites наиболее явно ощущаются на автобусной остановке возле La Part-Dieu, огромной железнодорожной станции. Муниципальные власти Лиона невероятно горды осуществлением этого проекта, который связывает город с Турином, Женевой, Альпами и югом Франции. Это – отталкивающее место – в значительной части потому, что оно настолько выпадает из благородной архитектуры центра Лиона. Вы также начинаете подозревать. что оно служит более зловещей цели. Также как Гар Дю Норд в Париже – это пограничная зона между предместьями и “цивилизованным “ центром города.

Волл-эн-Велан – странное место. Даже в мрачный, дождливый декабрьский полдень нет особых признаков нищеты – улицы в порядке и отчетливо убраны. На главной площади – полицейская станция, которая выделяется больше, чем хотелось бы, и в которой наблюдается постоянная активность. Плохие чувства начинаются минут через 15 после путешествия вглубь города.

Как и в большинстве других городов со значительной долей иммигрантского населения, этот banlieue демонстрирует провал видения и воображения тех, кто его планировал и строил. Проблема одновременно и проста и сложна. Она проста потому, что люди живущие здесь злы и несчастливы. Она сложна потому, что эти люди живут скорее не в ощутимой, материальной бедности, но в духовной нищете. Потому что они не принадлежат этому месту. Никто не принадлежит. Это – секрет banlieue и их репликаций по всей Франции.

Волл-эн-Велан, как почти все французские пригороды, создает тошнотворное ощущение искусственности декораций фантастического фильма. В нем возникает жуткое чувство того, что ты оказался в дешевом фантастическом боевике начала 60-х.

На автобусной остановке я разговорился с группой подростков.Я говорю, что несмотря на плохую репутацию место выглядит совсем неплохо. Рашид отвечает: “Здесь тошно. Но трудно объяснить почему – ты просто чувствуешь себя плохо. У этого места дурная атмосфера”. Эти подростки участвовали в мятежах, в последний раз в 2010, когда стая числом в несколько тысяч ворвалась в центр Лиона и начала крушить все на своем пути. Они вспоминают: “Предполагалось, что это будет демонстрация, но все вылилась в большую потасовку. и потому это было хорошо”.

И их семьи живут здесь уже несколько поколений – и никто не хочет уезжать. Они описали мне жестко структурированное общество, с кади (судьями) и гран фрер (большими братьями) обеспечивающими внутренний порядок. Это – не анархия, а ее противоположность.

Но все они едины в своей ненависти к Лиону. Один говорит: “Я не чувствую себя там в безопасности” – и все соглашаются. Лион в реальности совершенно не опасен. Но в нем ощущаешь и большую эмоциональную интенсивность, и клаустрофобию. Но самое главное – он сердце всего самого католического, всего самого французского, в наиболее экстремальном смысле. И эта главная проблема таких мест — через 30 лет после первых мятежей здесь, ты не чувствуешь себя в Лионе. Больше того, ты не чувствуешь себя во Франции.

http://postskriptum.org/2015/08/30/hussey/

http://postskriptum.org/2015/09/01/hussey-2/

Французская интифада. Долгая война Франции и ее арабов III