24 февраля 2015 года в эфире Первого канала (программа «Структура момента») состоялось обсуждение проблемы русофобии. Среди прочих прозвучало одно выступление, по своему значению и смыслу выходящее далеко за пределы того, что обычно бывает в рамках теледебатов. Известный общественный и политический деятель, депутат Государственной Думы Вячеслав Никонов описал русофобию как целостный феномен.

По Никонову, русофобия — прежде всего целостное конкретно-историческое явление. У него есть исторические границы. Возникновение русофобии — время около пятисот лет тому назад. Эффект фобии возникает как результат слома полярно противоположных стратегий. Вплоть до начала XVI века Запад воспринимал Россию как край, пригодный для колонизации и подлежащий колонизации. И вдруг в течение нескольких десятилетий после 1480 года неожиданно выясняется, что на полудиких и полуразоренных землях сложилось государство, которое не только готово сопротивляться колонизации, но и само потихоньку превращается в империю с колониальными амбициями. Шок от этого факта и есть начало «русофобии».

Интересная мысль, замечательная уже тем, что дает возможность переместить тему русофобии из разговоров «за жизнь» в плоскость логики, в пространство научного дискурса. И еще: замечание В. Никонова о сломе разнонаправленных колониальных стратегий — это в том числе и богатая культурология. Предмет оказывается погруженным в исторический процесс, вплоть до социально-психологической конкретики. Речь вроде об общеизвестном давно, о московской государственности и идеологии «Москва — третий Рим».

Но в свете найденной конкретики оказывается, что степень парадоксальности этой идеологии мы недооценивали, а она велика: ведь «третий Рим» — это вселенские амбиции. Откуда бы им взяться в пустынных степях? Что интересно, частично эти амбиции были удовлетворены. Мы-то об этом знаем, но задним числом, поэтому и не удивляемся. А удивиться есть чему. Там был какой-то избыток исторического оптимизма. Он отчасти и превращался в фобии соседей.

Согласимся с важностью той границы, на которую указывает Вячеслав Никонов. Превращение объекта колонизации в субъект — важнейший рубеж. Формирование образа России в глазах западного мира не могло не испытать влияния этой метаморфозы. Но здесь же можно поставить вопрос о возможных уточнениях. Неужели все эти пятьсот лет отношение к русским существенно не менялось? Не было ли каких-то исторических рубежей, которые существенно модифицировали общую матрицу?

***

Вначале небольшое отступление. Логика как конструкция и логические основания, импликации. Деконструкция русофобии. Попробуем найти какое-то подобие логики в фобии, там, где, если честно, искать не очень хочется, а хочется встать и громко крикнуть: «Бред!».

Подойдем к предмету со стороны слов, что о нас говорят. Слово — зеркало. Мы уже знаем простым сократовским «внутренним голосом», что зеркало слов о нас кривое. Но и сама кривизна эта может быть интересной. Если у кривого зеркала степень кривизны одна и та же и ее можно как-то измерить, это поможет. Если степень искривления окажется арифметически простой закономерностью, то наглядность найденной элементарности может быть эвристически полезной. Диалогически эффективной. Тогда, может быть, кто-то захочет увидеть подлинную реальность.

Итак, что говорят... Говорят о нас плохо. Сравнение Путина с самыми известными автократами и тиранами — сверхпопулярная тема не только авторитетных западных СМИ, но и живых сетевых комментов 2014 года. Доминирующая тема массовой эссеистики, любимый предмет упражнений карикатуристов. Сравнение, запущенное Хиллари Клинтон в марте (и позже ею же поддержанное), сразу было энергично подхвачено.

Этого бы не случилось, если бы чего-то подобного не ждали. Соответствующие настроения не вчера появились, мы о них давно знаем. Обыкновенная русофобия. «Русские идут». Лучше всего произносить это с воплем ужаса. Тональность массовых комментов к новостным публикациям в ведущих американских СМИ («Washington Post», «New-York Times») была именно такова. «Если сегодня не остановить в Крыму, завтра русские будут в Вашингтоне».

«Русские идут» — это паранойя. И не только. Это все-таки еще и какая-никакая логика. Точнее, параноидальный предел некой логики. У этой логики есть ядро, которое можно попытаться описать. Как кажется, сознание западного обывателя находится под давлением довольно простой схемы. С точки зрения такого сознания первичным и исключительным фактом является сама по себе реальность существования огромного государства, называвшего себя несколько столетий «империей».

Факт существования огромной территории и титульной нации, русских, хозяев «империи». Единственной понятной обывателю формой связи этих двух фактов является цепочка-вывод: русские — кровавый народ-завоеватель. Вывод держится на простом силлогизме: если есть огромная империя, то она могла появиться на свет только через реки крови, только через уничтожение народов, живших исконно на этих пространствах, то есть через геноцид. Исходный тезис этой логики: империй без геноцида не бывает. Если империя большая, значит, крови было очень много, моря крови.

Правда, есть еще какие-то странные люди, русские писатели, которые обещают «вместить» в «русскую душу» «всех наших братьев» (все «народы Европы») [1, с. 148]. «Ага, — говорит обыватель, — народы Европы и не знают, как они нам дороги» [2]. Хотим «вместить» их в «душу», — это значит: «Где хошь найду и горло перережу» в интерпретации «Косого»-Крамарова признания детсадовского воспитателя в братской любви. А то, что эти писатели наперебой трубят на весь мир о каком-то «народе-богоносце», о «добром» и «отзывчивом» народе, так от этого только голова кругом идет, обыватель умозаключает: «А, эти русские еще и коварные лжецы!».

Простое восклицание «Мы никуда не идем!» здесь не поможет. Необходимым и достаточным доказательством кровавых наклонностей всех русских является наличие огромного куска на глобусе, закрашенного одним цветом. Не помогут никакие факты. Фотографии стариков, живущих в подвалах, кривая оптика опять поместит в ряд свидетельств русских имперских амбиций. Какие факты, когда и так все понятно: «Русские идут!». Они всегда шли, у них природа такая, это такие особые существа с особыми имперскими мозгами, они ни пить, ни есть не хотят, им бы только «идти». «О ужас!» — вздыхает в Совете безопасности Саманта Пауэр. Члены Совбеза понимающе выдыхают.

Здесь, в этой точке, в рабочем порядке необходим ответ на главный вопрос. Так «идем» мы или нет? Проблема непростая. Во-первых, есть и всегда были те, кто действительно не прочь «сходить». Такие умонастроения встречались и среди интеллектуалов, философов (Н. Я. Данилевский). Во-вторых, какие-то факты нашей истории (в том числе недавней) допускают именно такую интерпретацию: «сходили!» (Афганистан). В-третьих, есть традиция именно такого, в «багровых тонах», самоописания. В нашем новейшем гуманитарном знании мотив «русские идут!» господствует в «модерных» научных журналах, передовая наука говорит, что мы именно «идем», и что отсюда все наши беды.

Так что, мы действительно «идем»? Ответ: вспомнив о всех сложностях и зафиксировав их еще раз, твердо и определенно скажем: «Мы никуда не идем!». Примем это пока так, по-сократовски, внутренним голосом (этот внутренний голос тоже есть, исходный посыл автора ролика: «не хочу больше доказывать, что я не верблюд»).

Зафиксируем наш «сократовский» ответ как логику. Основной аргумент простой: кажущаяся очевидной связь большого государства и большой крови является вовсе не очевидной. Вовсе не обязательно, что существование большого государства является следствием большого кровавого насилия. Возможно иное, и бывает иначе.

***

Проблема «империализма» задает еще один контекст — это эпоха абсолютизма, формирование больших империй. Процесс, превратившийся в своего рода спортивное состязание: чья империя круче? XVI, XVII века — гонка за масштабами. И, похоже, Европа в это время полагала, что в этом соревновании за «первенство» реальных участников всего двое: Англия и Испания. Не получается ли, что «имперскость» России достаточно долго воспринималась как второсортная? Да, ближайшие соседи пережили ряд неприятных сюрпризов, но тем не менее… Да, Россия большая, что-то об этом все знают. Но это колосс на глиняных ногах. Да, у Карла XII не получилось (а ведь попытка была слепить за счет русских земель империю, конкурентоспособную в состязании с Англией). Но все же попытка была так себе, слабенькой. Вопрос: не было ли подобных соображений у Наполеона в 1812-м?

И тогда мы получили еще один рубеж, важнейший для формирования русофобии. 1814 год, Париж. Русские пришли.

До сих пор то, что русские «идут», было экзотикой, мало касавшейся рядового обывателя основной части Европы. Ну, пусть себе расползаются на Восток. Сибирь вряд ли выглядела интереснее, чем Антарктида или Луна. То ли дело Индия! Это было предметом интересов самой верхушечной части властных элит. Но вот они «пришли». Оставшаяся формула: «казаки в Париже». Настоящих казаков было, вероятно, меньше, чем галантных офицеров, способных кокетничать с дамами на безупречном французском, запомнились казаки. Потому что картинка диких орд, топчущих мостовые Парижа, выразительнее вписывается в мифологему русских, которые «идут».

Итак, начало XIX века, столкновение огромных мощных империй. Но дело не только в этом. Культура. Повседневные практики. Если угодно, ментальность. Языки культуры. Это же самое время — эпоха радикальных метаморфоз, затронувших все сферы культуры. Несколько десятилетий конца XVIII — начала XIX века — эпоха романтизма. Переформатирование традиционных категорий, в которых осмысляется исторический процесс, формирование новых. Интересно прежде всего понятие «народности». «Народность» — «национальная сила» [3, c.147].

Возможность так сказать — очень важный рубеж. До романтизма что-либо подобное невозможно в принципе. До романтики народ не был «лицом», потому что в принципе не был органическим целым. А если народ — именно органически плотно слепленное целое, то «в характере народов» «всегда найдутся известные черты /…/, недоступные ни времени, ни обстоятельствам» (С. П. Шевырёв, 1829).

То есть у каждого народа есть внутри некий порождающий принцип («национальная сила»), который можно сравнить с генетическим кодом (аутентичным романтическим понятием, близким нашему понятию кода, было понятие «начала»). Романтизм формирует своеобразную историософию, где метафоры, почерпнутые из биологии, становятся центральными аналитическими категориями, осями координат мысли.

Вот это и есть решающие предпосылки начавшегося двести лет назад переформатирования русофобии. До этой точки фобия была обращена на государство и его атрибуты (элита, солдаты и т. д.). Начиная с этой точки, она может быть обращена на каждого отдельного русского, на каждое его действие. Это качественно иное состояние русофобии. Только таким образом, приклеиваясь к категории народности, русофобия становится не темой коммуникаций политических элит, а массовым и повсеместным явлением, популярным мотивом массовой журналистики.

Именно это состояние отражено в «Николаевской России» А. де Кюстина.

Прежде всего зафиксируем, что русофобия как мировоззрение и как теория достигает у де Кюстина монументальной полноты. Практически все пункты русофобии как логики у него уже прописаны с исчерпывающей педантичностью. Русские «в основе остаются варварами», «вечные дети, они могут на миг стать победителями в сфере грубой силы, но никогда не будут победителями в области мысли» [4].

«К несчастью, эти варвары знакомы с огнестрельным оружием» (С. 183). Поэтому страшно, «я боюсь» (С. 154), «будущее Европы представляется мне в мрачном свете» (С. 186), «нам грозит вечное азиатское иго» (С. 188). Отметим, что наша реконструкция логики русофобии, ее импликаций верна, она работает уже у де Кюстина. «Страшно от этих русских» вытекает уже из самого факта существования России. Сказать, что в России есть большая армия, мало. Россия вся целиком — «армия завоевателей» (С. 157). «Русский народ /…/ ни к чему не способен, кроме покорения мира» (С. 186). Этой «задней мысли» русские повинуются «бессознательно» (там же). Ну прямо как зомби!

Тут же и теория, которая формируется как жесткая дихотомия. «Либо цивилизованный мир вновь попадет под иго варваров, либо в России вспыхнет революция» (С. 93). Но русской революции для спасения Европы мало. Дальше до боли знакомое сегодняшнее: единственный лучик надежды Европы в том, что судьба России — «распасться на части» (С. 187). Россия слишком большая, она как таковая, независимо от намерений, является угрозой.

Отметим, что логика, «бессознательно» определяющая построения де Кюстина, это еще и квазиромантическая биологическая историософия, где позиция автора комбинируется как сочетание позы историка, склонившегося над источниками, и позы наблюдательного ботаника-зоолога, вглядывающегося в травки и цветочки, как Карл Линней, и в черепах, как Дарвин. Именно так, как вид животных, наблюдает нас де Кюстин, именно как реликтовых черепах вписывает автор «Николаевской России» «русских» во всеобщую матрицу биоисторических метаморфоз. Именно точная «генетическая» экспертиза обеспечивает пафос исходной констатации: «Весь русский народ от мала до велика опьянен своим рабством до потери сознания» (С. 72).

***

И все же в современной русофобии есть качества, которых не было у де Кюстина. Следующий рубеж, создающий новое качество старой фобии, — время того, что мы называем постмодерном. Решающий фактор этого времени для краткости сформулируем так: из экономической теории глобалистика перемещается в массовое сознание, где становится фундаментальным мифом. А идея глобального мироустройства фундаментально держится на теории «открытого общества», отчетливо артикулированной Карлом Поппером. Глобальный мир сможет функционировать только тогда, когда станет «открытым». А открытость предполагает многообразие, а отсюда требование дифференциации социокультурных, экономических, политических пространств. А отсюда требование поделить Россию на части, потому что «большая».

Самый заметный проповедник этой программы — Джордж Сорос, помучившийся с «дифференциацией» «рашки» двадцать лет «по-тихому», уставший и теперь присоединившийся к политике НАТО на Украине, где последний лозунг: «убить как можно больше русских» (генерал Скейлз). Дихотомия жесткая, как у де Кюстина: мир может быть спасен, только обретя тотальную «открытость». Уточним: по Попперу, само по себе слово «открытость» — хорошее слово, следует только отчетливо отделять принцип открытости в стремлении к справедливому мироустройству от идеи «открытого общества». Россия — препятствие на пути к спасению.

Назовем еще один фактор. Идея «открытого общества» не стала бы столь авторитетной, если бы не сработали последствия еще одного процесса: эволюции новоевропейской рациональности. Лишаясь иных источников (традиции, религия) массовое сознание становится более доверчивым к науке, детски доверчивым. Именно эта детская доверчивость обеспечила победную поступь коммунизма в XIX веке. Ленин ошибался (или лукавил), когда, рассуждая о «составных частях марксизма», назвал только «три источника» и не упомянул позитивизма, ставшего верой, религией как раз ко временам русской моды на коммунизм. Именно это детское доверие — фундамент Утопии. А теория «открытого общества», превращенная в универсальную отмычку, тоже Утопия.

Конечно, тезис о наличии в современном мире повышенной зависимости массового сознания от науки звучит немного странно. Статус серьезного гуманитарного знания падает, а я говорю о повышении его влияния. Противоречие видимое. Востребовано не серьезное гуманитарное знание, востребованы копеечные теории, которые хорошо приклеиваются к доминирующим мифам.

Востребовано то, что хорошо превращается в оружие массового поражения, в лозунги на митингах. Хиллари Клинтон, декламирующая пугалки — это не серьезная наука, она вещает как жрица и религиозный пророк. Как ди-джей заводит аудиторию громкой ритмичной музыкой, она вводит истэблишмент в транс дешевыми пугалками. Но она делает это в аудиториях Беркли и Гарварда (300 000 долларов за лекцию по прейскуранту), и Америка принимает это в том числе как серьезную логику.

В точке «детской» моды на фельетонную научность меняется многое, переживает метаморфозу и русофобия. Она приобретает статус научно доказанного факта. А получая теоретическую фиксацию, русофобия становится на порядок мощнее. У де Кюстина теория есть, но она дана между строк, она стыдлива, потому и русофобия получается с «дурной совестью» (термин С. С. Аверинцева). У Сороса русофобия сбрасывает с себя ненужный груз стыдливости.

Пафос Клинтон и Сороса именно таков, он твердокаменный — прежде всего в силу опоры на научность. Они не просто говорят «умно», как де Кюстин, они сообщают истину в последней инстанции, научно определенно доказанную. Нет же в самом деле идиота, который посмеет задать вопрос самому Попперу! Статус твердо доказанного научного факта существенно модифицировал русофобию, она из «умонастроения» превратилась в твердую программу, в пункт устава. Русофобия стала чем-то на порядок более жестким и категоричным. Это ее новое качество имеет смысл описать как «тип».

И тогда итоговая матрица вариантов русофобии оказалась состоящей из трех типов. «Первый тип» — это русофобия политических элит, прежде всего соседних с Россией, прежде всего польских. Это соответствует времени от возникновения идеологии «Москва — третий Рим» до Вольтера и де Местра. «Второй тип» — это русофобия «фельетонной эпохи» (словосочетание Германа Гессе), относительно массовая русофобия. Начало проследить трудно, в качестве первого рубежа вполне возможна красивая дата, 1814 год.

Второй рубеж — конец СССР. Важное качество: это русофобия с неявным научным статусом, с «латентной научностью». «Третий тип» — это, во-первых, тотально массовая русофобия эпохи массовых коммуникаций; во-вторых, это «научная русофобия», это «эпоха Сороса», 25 лет от начала 1990-х. Пожалуй, следует сделать уточнение: конечно, на современную русофобию поработал и Ричард Пайпс задолго до Сороса, но типологически он ближе к де Кюстину, чем к Соросу.

***

Историко-культурная типология — не есть нечто отвлеченно-надреальное, это не досужий разговор, неуместный, когда почти пахнет порохом. Именно из такого определения русофобии в основном вытекает и программа возможного противостояния этому вирусу. Пока мы не поняли, что ответить на вызов, на вакханалию русофобии, захватившую «фельетонную цивилизацию». Пока прозвучал только «сократовский» ответ, от «внутреннего голоса». Этот ответ надо перевести на современный, и сразу понятно уточнение: коль скоро «третий тип» жестко приклеен к современным гуманитарным программам, то и ответ должен прозвучать именно на этой территории.

Если этого не сделать, диалог останется в пределах перетягивания каната, где движение вперед невозможно. И еще уточнение. Общий контур научного, логического ответа понятен, он уже звучал: существование большого государства не есть нечто непременно гибельное для цивилизации. И может возникнуть иллюзия, что другой логики и не надо, дальше нужно только привести в доказательство факты.

Так вот это именно иллюзия. Только лишь с фактами мы к диалогу не приблизимся. Оптика современной научности устроена так, что факты не помогут [5]. Примерно так же, как оптика русофобии не позволяет западному истэблишменту видеть факты о конфликте в Донбассе. И тогда придется разбираться с самой оптикой. Нужна деконструкция «модерной» гуманитаристики, прежде всего так называемого «дискурса имперскости», который и обеспечивает больше чем наполовину пафос научности русофобии. Разобрав, нужно реконструировать ядро логики, там найти «слабое звено», которое, возможно, укажет на точки максимума абсурда. Логика. Вокруг логики диалог пока еще возможен.

Источник: http://vk.cc/3S4Lyl