Американский историк, советник в администрации Рейгана Ричард Пайпс ещё в советское время пришёл к выводу, что «Россия принципиально не реформируема по европейскому типу». Причиной этому – отсутствие в природе самой страны частной собственности. И в этом – главная слабость России, неспособной уже во второй половине ХХ века противостоять Западу.

Блог Толкователя уже писал об автобиографии Ричарда Пайпса «Я жил. Мемуары непримкнувшего», в которой он анализировал врождённую русофобию Китая.

Ричард Пайпс считается одним из самых ярых «ястребов» в американском истеблишменте. Он был одним из тех людей, что убедили президента США Рональда Рейгана (Пайпс возглавлял при нём департамент Восточной Европы в Совете национальной безопасности, а с середины 1970-х он ещё и консультировал ЦРУ) предпринять в отношении СССР самые жёсткие меры. Пайпс, как знаток истории России (он доктор исторических наук, профессор Гарварда), уверял, что Советский Союз на самом деле очень слаб, а вся его сила заключается только в пропаганде и шантаже. Рекомендации Пайпса оказались верными: не прошло и 5-6 лет, как СССР рухнул под тяжестью внутренних и внешних проблем, спровоцированными, в том числе, и напором США (от поддержки моджахедов в Афганистане до обрушения цен на нефть).

Пайпс – один из лучших в Америке знатоков истории России/СССР. Он неоднократно бывал в СССР, начиная с 1950-х годов, проводя много времени в государственных архивах и общаясь со своими коллегами, советскими историками. Уже тогда он составил довольно чёткое представление о природе российской власти (не зависящей от строя, т.е. вечной и неизменной) и в дальнейшем принципиально придерживался его.

Первый раз Пайпс приехал в СССР в 1958 году, когда ему было 35 лет. Его поразила бедность страны. Но не только она. Пайпс писал: «Больше всего меня расстраивала не столько бедность, серость и однообразие, сколько всеобъемлющая ложь. Я говорю не о бесстыдной лжи, льющейся из официальной пропаганды, сколько то, что все отношения между людьми, за исключением тесного круга друзей и семье, основывались на притворстве».

После поездки в СССР Пайпс пишет работу о природе нашей власти. «Власть и право собственности были взаимодополняющими  способами контроля над людьми и имуществом: это была игра в одни ворота, так как выигрыш одной стороны означал проигрыш другой. Самый надёжный способ не дать государству возможности расширять свою власть и посягать на свободы граждан заключается, следовательно, в том, чтобы закрепить бОльшую часть богатства в руках граждан в форме неотчуждаемой собственности.

В марте 1958 года я сделал доклад перед группой историков Гарварда на тему «Собственность и политическая власть», в котором изложил этот тезис и подчеркнул, что в России именно неполноценное развитие частной собственности сделало возможным чудовищный рост государственной власти. Именно тогда я применил к Московской Руси заимствованный у Вебера термин «вотчинный режим», при котором правитель является одновременно владельцем земель и хозяином царства.

Акцент в работе делался на вотчинной сущности царской власти. Я показал эту власть как отличную от абсолютистской на Западе, которая всего была ограничена институтом частной собственности. Коммунистический режим в России, где правящая партия пользовалась неограниченной властью над политической жизнью и экономикой, был обязан этой патримониальной традиции».

Далее Пайпс показывает, что даже оппозиционеры в России являются частью её системы и имеют мало общего с западными политиками. Он приводит в пример Солженицына, с которым был знаком. Пайпс пишет о нём:

«То факт, что «Святая Русь», которую он рисовал в своём воображении, не возникла тотчас, как только российское правительство отказалось от марксизма, сильно его разочаровало. Его движимая ненавистью интеллектуальная нетерпимость наряду с фанатизмом лишили его права на величие. Он был лишь ложным пророком, даже если и продемонстрировал большое мужество, противодействуя коммунистическому режиму, столь же наполненному ненавистью и настолько же фанатичному, как он сам. На самом деле он был зеркальным отражением этого режима. Когда режим пал, он оказался тоже неуместным».

В начале 1980-х, как уже упоминалось выше, Пайпс рекомендовал Рейгану настойчивее давить на СССР, «который на самом деле представлял из себя всё того же колосса на глиняных ногах, сильного только в пропаганде и шантаже». Пайпс писал в 1984 году:

«СССР находится в революционной ситуации, выход из которой состоит только в глубинных реформах. Возникает растущий разрыв между глобальными амбициями коммунистической элиты и средствами их реализации. Этой элите всё становится всё труднее осуществлять свои глобальные амбиции и поддерживать сталинскую систему без изменений. СССР не может бесконечно «тянуть лямку», и ему вскоре придётся выбрать между уменьшением своих претензий на мировое господство и трансформацией своего политического устройства. Возможно, ему придётся сделать и то, и другое».

Пайпс дал диагноз и нынешней, пореформенной России:

«Демократический режим дал русским больше свободы и возможностей, чем у них было после 1917 года. Однако ему не удалось перестроить органы правительства, вырвать с корнем коррупцию и установить верховенство права. В конце концов Россия превратилась в страну Третьего мира, живущую с продажи сырьевых ресурсов, в основном энергоносителей».

Российское государство не выросло из общества, не было оно ему и навязано сверху. Оно росло рядом с обществом и заглатывало его по кусочку. В результате возник «вотчинный» тип государства, где правитель – абсолютный собственник. Такой видит Россию американский советолог Ричард Пайпс.

Последние полтора века российская интеллигенция провела в интенсивных размышлениях о способах реформирования страны. Были у неё и две практические попытки переделать Россию – в 1917-м и 1991-м – обе неудачные. Эти реформы и не могли завершиться по-другому, так как они не затрагивали сущность власти, наоборот, её легитимность оба раза вручалась правителю с неограниченными полномочиями – и ход истории оставался неизменен.

Американский советолог Ричард Пайпс в своей книге «Россия при старом режиме» описывает, в чём состоит природа российской власти – в её вотчинных началах. История в России, как он считает, появится только тогда, когда в стране будет отменён институт правителя-собственника, а «государство» перестанет быть «корпорацией» (поместьем). Органически же, природно, России, наоборот, предназначено быть конгломератом небольших сообществ-демократий. Мы публикуем отрывок из книги Пайпса, в котором кратко описывается, как Россия превратилась в вотчину/корпорацию.

(Ранее Блог Толкователя уже приводил ещё одно исследование Ричарда Пайпса о природе российской власти)

Природа, на первый взгляд, предназначила России быть раздробленной страной, составленной из множества независимых самоуправляющихся общностей. Всё здесь восстает против государственности: бедность почвы, отдалённость от великих путей мировой торговли, низкая плотность и высокая подвижность населения. И Россия вполне могла бы оставаться раздробленной страной, содержащей множество разрозненных местных политических центров, не будь геополитических факторов, настоятельно требовавших сильной политической власти. Экстенсивный, крайне расточительный характер русского земледелия и вечная потребность в новых землях вместо полей, истощенных непомерной вспашкой и скудным унавоживанием, бесконечно гнали русских вперёд.

Пока процесс колонизации ограничивался тайгой, он мог идти стихийно и без военного прикрытия. Однако желанные тучные земли лежали в степях, в руках у кочевых тюркских и монгольских племён, которые не только не терпели земледельческих поселений на своих пастбищах, но и совершали то и дело набеги на лес в поисках невольников и иной добычи. До конца XVIII века, когда, благодаря своей лучшей политической и военной организации, русские наконец взяли верх, мало кто из них был в состоянии внедриться в степную зону; более того, они нередко страдали от нашествий своих степных соседей. В XVI–XVII веках редко случался год, чтобы русские не вели боёв на своих южных и юго-восточных границах.

Хотя некоторые русские историки имеют склонность усматривать в этих войнах чисто оборонительный характер, они достаточно часто были результатом напора российской колонизации. В западных областях, где русские соседствовали с поляками, литовцами, шведами и немцами, было несколько спокойнее, но даже здесь в течение этого периода война случалась приблизительно каждый второй год – когда западные соседи шли на восток, когда инициатива переходила к русским, искавшим выхода к портам или к тучным землям Речи Посполитой. Таким образом, военная организация делалась просто необходимой, ибо без неё нельзя было проводить столь жизненно важную для народно-хозяйственного благополучия России колонизацию.

В таком случае можно было бы ожидать, что Россия произведёт в ранний период своей истории нечто сродни режимам «деспотического» или «азиатского» типа. Логика обстоятельств и в самом деле толкала Россию в этом направлении, однако её политическое развитие пошло по иному пути. Режимы типа «восточной деспотии» появлялись не в ответ на насущную военную необходимость, а из потребности в эффективном центральном управлении, могущем организовывать сбор и распределение воды для ирригации. Так возник строй, который Карл Витфогель называет «агродеспотией», характерной для значительной части стран Азии и Центральной Америки.

Но в России не было нужды в том, чтобы власть помогала извлекать богатство из земли. Россия традиционно была страной широко разбросанных мелких хозяйств, а не латифундий, и понятия не имела о централизованном управлении экономикой до установления военного коммунизма в 1918 году. Но если бы даже в таком управлении имелась нужда, природные условия страны помешали бы его созданию. Достаточно лишь представить себе сложности транспорта и связи в России до появления железных дорог и телеграфа, чтобы прийти к выводу: о таком контроле и слежке, какие надобны для «восточного деспотизма», здесь не могло быть и речи. Огромные расстояния и климат, отмечённый суровыми зимами и вешними паводками до наступления Нового времени делали создание в России постоянной дорожной сети невозможным.

В V в. до н. э. в Персии гонец Дария передвигался по Царской Дороге со скоростью 380 км в сутки; при монголах в Персии XIII веке правительственные курьеры покрывали за то же время 335 км. В России уже после того, как во второй половине XVII века шведскими и немецкими специалистами было создано регулярное почтовое сообщение, курьеры ползли со средней скоростью 6–7 км в час; поскольку они к тому же ехали только днём. В хорошее время года они могли сделать в сутки километров 80. Депеша шла от Москвы до какого-нибудь из важнейших окраинных городов империи, вроде Архангельска, Пскова или Киева, шла 8-12 дней.

Таким образом, получение ответа на запрос занимало три недели. С городами и деревнями, лежащими на некотором отдалении от главных дорог, в особенности вдоль восточной границы, связи практически не было. Одно это обстоятельство не позволяло создать в России хорошо организованный бюрократический режим прежде 1860-х годов, когда появились железные дороги и телеграфная связь. В результате этого сложилась довольно противоречивая ситуация: экономические обстоятельства и внешнее положение требовали создания в России высокоэффективной военной и политической организации, и тем не менее экономика страны находилась в противоречии с такой организацией. Существовало коренное несоответствие между возможностями страны и её потребностями.

Способ, которым было разрешено это затруднение, представляет ключ к пониманию политического развития России. Государство не выросло из общества, не было оно ему и навязано сверху. Оно скорее росло рядом с обществом и заглатывало его по кусочку. Первоначально средоточием власти было личное поместье князя или царя, его oikos, или двор. В пределах этого поместья князь был абсолютным повелителем, отправляя власть в двух ипостасях – суверена и собственника. Здесь он распоряжался всем и вся, будучи эквивалентом греческого despotes’a и римского dominus’a, русским государем, то есть господином, хозяином, полным собственником всех людей и вещей. Поначалу население княжеского поместья состояло из рабов и прочих лиц, так или иначе попавших в кабалу к его владельцу.

За пределами своих владений, там, где жило вольное и весьма подвижное население, русский правитель пользовался поначалу совсем незначительной властью, сводившейся в основном к сбору дани. Двоевластие такого рода установилось в лесной зоне в XII–XIII веках, в то же самое время, как в Англии, Франции и Испании начало складываться современное западное государство как нечто, отделённое от правителя. Отталкиваясь от крепкой базы своих частных владений, русские князья (не сразу, и лишь поборов сильное сопротивление) распространили свою личную власть и на вольное население за пределами этих владений. Ставшая во главе страны Московско-Владимирская княжеская династия перенесла учреждения и порядки, первоначально выработанные ею в замкнутом мирке своего oikos’a, на всё государство в целом, превратив Россию (по крайней мере, в теории) в гигантское княжеское поместье.

Однако даже заявивши права на Россию и провозгласивши её своим частным владением, или вотчиной (XVI–XVII века), русское правительство не имело средств, чтобы поставить на своём. У него, таким образом, не было иного выхода, кроме как смириться с продолжением старого двоевластия и отдать большую часть страны на откуп помещикам, духовенству и чиновникам в обмен на определенную сумму налога или службу. Однако принцип, что Россия является собственностью своего суверена, своего dominus’a, установился вполне твердо. Чтобы провести его в жизнь, недоставало лишь денежных и технических средств, но в своё время появятся и они.

Политические мыслители, начиная с Аристотеля, выделяли особую разновидность «деспотических», или «тиранических», способов правления, характеризующихся собственническим отношением к государству, хотя, кажется, никто не удосужился разработать теорию такого строя. В Книге III своей «Политики» Аристотель отвел короткий абзац форме правления, которую он называет «отеческой» (paternal) и при которой царь правит государством таким же образом, как отец управляет своим семейством. Однако Аристотель не развивает этой темы.

В конце XVI века французский философ Жан Бодин говорит о «сеньориальной» (seigneurial) монархии, при которой правитель является собственником своих подданных и их имущества. Гоббс в «Элементах права» делит формы правления на два основных типа: Содружество (Commonwealth), создаваемое по взаимному согласию для обороны от внешнего неприятеля, и Вотчину (Dominium), или «Вотчинную Монархию» (Patrimonial. Monarchy), создаваемую в результате завоевания и подчинения «нападающему под страхом смерти». Однако и Гоббс ограничился одной лишь постановкой проблемы.

Термин «вотчинный (patrimonial) режим» был вызволен из небытия и пущен в современный научный оборот Максом Вебером. Он выделяет три типа политической власти, отличающиеся друг от друга в основном своим административным характером, и определяет «вотчинный строй» как вариант личной власти, основанный на традиции (другой вариант называется «богопомазанным» [charismatic]). «Там, где власть строится прежде всего на традиции, но на деле претендует быть неограниченной личной властью, она будет называться «вотчинной». В своей крайней форме, «султанизме», она предполагает собственность на всю землю и полное господство над населением.. «В таких случаях политическая структура становится по сути дела тождественной структуре гигантского княжеского поместья».

В использовании термина «вотчинный» для обозначения режима, при котором право суверенитета и право собственности сливаются до такой степени, что делаются неотличимы друг от друга, и где политическая власть отправляется таким же образом, как экономическая, есть значительные преимущества. «Деспотия», чей корень есть греческое despotes, имеет более или менее ту же этимологию, что и patrimonial, но с течением времени она стала означать отклонение от истинной монархической власти (которая уважает право собственности своих подданных) или её извращение. Вотчинный режим, с другой стороны, есть самостоятельная форма правления, а не извращение какой-то другой формы. Здесь конфликтов между суверенитетом и собственностью нет и быть не может, ибо, как и в случае первобытной семьи, в которой главенствует pater familias, они есть одно и то же.

Деспот ущемляет право собственности своих подданных; вотчинный правитель просто-напросто вообще не признает за ними этого права. Отсюда вытекает, что при вотчинном строе не может быть чёткого разграничения между государством и обществом, постольку, поскольку такое разграничение предполагает наличие не только у суверена, но и у других лиц права осуществлять контроль над вещами и (там, где существует рабовладение) над людьми. В вотчинном государстве нет ни официальных ограничений политической власти, ни законоправия, ни личных свобод. Однако в нём может иметься высокоэффективная политическая, хозяйственная и военная организация, происходящая из того, что всеми людскими и материальными ресурсами страны распоряжается один и тот же человек или люди — король или бюрократы.

Классические примеры вотчинных режимов можно встретить среди эллинистических государств, возникших вслед за распадом империи Александра Великого, таких как Египет Птолемеев (305-30 годы до н. э.) или государство Атталидов в Пергаме (ок. 283–133 годы до н. э.). В этих царствах, основанных завоевателями-македонянами, правитель держал в руках всё или почти всё производительное богатство страны. В частности, он владел всей обрабатываемой землей, которую эксплуатировал либо непосредственно, при помощи своих приближенных, использующих принадлежащую ему рабочую силу, либо косвенно, путем раздачи поместий в служебное владение своей знати.

Эллинистический царь часто был также главным промышленником и купцом своего государства. Главным назначением такого устройства было обогащение суверенного собственника. Вместо того, чтобы пытаться всемерно умножить ресурсы страны, упор делался на стабилизации, дохода, и для этой цели правительство устанавливало твердые квоты товаров, которые оно ожидало получить от населения, а остальные предоставляло ему. В самых крайних случаях, таких как эллинистический Пергам, появилось, видимо, подобие плановой экономики.

В отсутствие свободного рынка общественные классы в обычном понимании этого слова возникнуть не могли, но вместо них были сословия, организованные иерархически для обслуживания царя и имевшие тенденцию застывать в касты. Не было знати с чётко определенными правами и обязанностями, но лишь ранги или «чины» служилых людей, чьё положение всецело зависело от монаршей милости. Бюрократия обладала большой силой, но ей не давали стать наследственной. Как и знать, своим положением и привилегиями она была обязана царю.

Термином «вотчинный строй» лучше всего определяется тип режима, сложившегося в России между XII и XVII веками и сохраняющегося — с перерывами и кое-какими видоизменениями — до сего времени. Нельзя сыскать лучшего описания московской системы правления в высшей точке её развития в XVII веке, чем характеристика, данная Юлиусом Керстом эллинистическому миру:

«Эллинистическое государство представляет собой лично-династический режим, который не вырастает из конкретной страны или народа, но навязывается сверху какой-то конкретной политической общности (Herrschaftsbezirk). Соответственно, он располагает особыми, технически подготовленными орудиями господства, которые также не выросли первоначально из данной страны, но связались с династическим правителем чисто личными узами. Они составляют главную опору новой монархической власти в форме бюрократии, подчинённой царской воле, и армии готовых к битве воинов. Политическая власть не только сосредоточивается в личности правителей, но и самым настоящим образом коренится в ней. Граждан (demos) как таковых вообще не существует. Народ суть объект правящей власти, а не самостоятельный носитель некоей национальной миссии.

http://ttolk.ru/?p=21455

http://ttolk.ru/?p=23057